Аланис гневно оскалилась. Черные края раны разошлись, вскрыв дыру. Сквозь нее виднелись зубы, розовые от сукровицы. Джоакина передернуло, послушник в страхе отвел глаза.
— Брат-лекарь, — прошипела Аланис, — неужели я похожа на пигалицу? Я — дворянка рода Светлой Агаты. Мне достанет сил вынести все, что потребуется! Ну же, что там… за средство?
— Как пожелаете.
Брат Мариус пожал плечами и снял крышку с горшка. Внутри находилась белесая масса, Джоакин сперва принял ее за кашу. Всмотревшись, он вздрогнул от омерзения. Каша в горшке шевелилась. То были черви. Личинки.
— Это… это… — глаза Аланис полезли из орбит. — Вы… вы посадите их… мне на лицо⁈ Они будут жрать меня⁈
Брат-лекарь взял ее за руку.
— Миледи, рана очень плоха. У вас весьма крепкое здоровье, только поэтому вы до сих пор живы. Но неминуемо погибнете, если не устранить гниение.
— Но… эта мерзость… — Аланис, как завороженная, не могла отвести глаз. — Эти черви… они едят мертвецов!
— Поверьте, миледи, они — благословенные божьи твари. Едят лишь поврежденную, мертвую плоть и не трогают живую. Они способны очистить рану. Без этого вы умрете.
— По крайней мере, я умру достойно, — процедила герцогиня. — Могильные черви не будут жрать меня заживо!
Брат-лекарь ответил с прежним спокойствием:
— Вы умрете, миледи, истекая гноем, источая страшное зловоние. В вашу келью никто не сможет войти без ужаса и отвращения. Рана опухнет и покроется волдырями, они станут лопаться, липкая жижа потечет по губам и шее. От постоянной тошноты вы не сможете ни есть, ни пить, и все равно будете пытаться изрыгнуть собственные внутренности. Лихорадка сделается невыносимой, вас будет трясти так, что зуб не попадет на зуб. Вы не сможете выдавить ни слова, чтобы помолиться Светлой Агате. А после, когда вашим страданиям наступит конец, я пошлю провинившихся послушников хоронить останки, поскольку никто по доброй воле не захочет иметь дела со смрадным полусгнившим трупом. Вы полагаете такую смерть достойной, миледи?
Аланис стиснула челюсти — через дыру в щеке было видно, как сжались зубы. Впилась в лицо брата-лекаря ненавидящим взглядом, взяла чашу с пряным вином. В три глотка осушила ее, склонив голову влево, чтобы напиток не пролился сквозь рану.
— Когда усну… приступайте, — выдавила она. Не глянув на Джоакина, махнула в его сторону: — Но прежде, пусть он уйдет.
* * *
Несколько дней прошли, будто в тумане.
Джоакин не видел миледи и ничего не слышал о ней. Он спрашивал, Мариус не давал ответа, говорил одно: «Борется».
Джоакин знал, что если Аланис умрет, ему непременно скажут. С ледяным ужасом он предчувствовал это известие. Вздрагивал от любого шороха ночью, спал обрывками. Днем холодел всякий раз, как кто-нибудь из братии обращался к нему.