Он просил работы. Приор ответил, мол, платить не сможем, с деньгами худо. Джоакин сказал: не для денег, лишь бы отвлечься. Его нагрузили самым простым, отупляющим трудом: таскать, рубить, поднимать… Он был рад.
Пытался заглушить беспокойство вином. На час помогало: душа притихала, накрывалась бесчувствием, будто периной. Но вскоре покров спадал, и становилось лишь хуже: начинало казаться, что герцогиня ушла именно в то время, когда он был пьян, и ему даже сказали об этом, но он не расслышал в спиртном дурмане. Тогда он бежал в госпиталь и молил послушников сказать хоть что-то. Говорили: «Борется…»
А потом, однажды утром, к нему явился паренек, что помогал Мариусу. Сказал: «Брат-лекарь зовет к себе». Джоакин прилетел за миг, каким был, а был он в исподнем. Брат Мариус поднял на него усталые глаза и сообщил:
— Миледи жива.
Джоакин не сразу даже понял, что это значит. Хлопал веками и спрашивал:
— Пока жива? Борется? Могу я зайти к ней? Ей хуже?.. Ей лучше?..
— Не пока, — ответил Мариус. — Совсем жива. Кровь очистилась, лихорадка ушла. Твоя госпожа справилась с хворью.
Джоакин так и сел. Брат-лекарь налил ему вина. Парень выпил залпом, Мариус налил еще.
— Можно к ней?.. — спросил Джо.
— Она отдыхает. Иди, поспи. Завтра зайдешь.
Джоакин протестовал: как это — спать с утра?.. Только же проснулся!.. Но вдруг накатило, веки будто свинцом налились, все мышцы отяжелели. Еле дополз до своей комнаты — и повалился.
Странное дело. Проснувшись, он все пытался вспомнить, и не мог: как же выглядит лицо Аланис? Помнил глаза — карие, искристые, прищуренные от гнева. Но сводил мысленный взор ниже, и не видел ни носа, ни губ, ни скул — одну лишь рану. Черную жуткую волчью пасть.
Он полез в карман за страницей из «Голоса Короны». Карман был пуст — листок сгорел в заброшенном сарае. Осветил собою лицо любимой. Истинное лицо.
Джоакин смежал веки и вновь пытался вспомнить. И вновь — рана. Белые клыки меж черных губ. По губам ползают личинки. Он вздрагивал, гнал со спины холодных мурашек.
Не лицо — так хоть голос! Вспомнить бы, как звучит. Повторить в уме ее устами что-нибудь теплое, доверительное, трогательное. Услышать, как она говорит: «Я несносна… Не нужно меня ненавидеть…» Но слышалось другое: «Вы так глупы!.. Тупица!.. Путевцы не блещут умом…» Джоакин хмурился. Что же такое? Отчего не вспоминается⁈
Он стал искать восхищение, которое испытывал перед нею. Перед властной ее силой, железным упрямством, алмазной гордостью… И снова слышал смех: «Вы не сможете понять меня, даже не пытайтесь!» И видел ее на коне, но не изящную, как в первый день, а сгорбленную, дрожащую, полумертвую, как в последний. Старуха верхом на кляче… черная щель вместо лица.