— Благословенна будь, Праматерь Ульяна Печальная.
Жизнь в замке Уэймар представляла массу отличий.
Солнечного света имелось вдоволь. Солнце как таковое увидеть было сложно: его скрывал туман или дождевые тучи, однако же это не вечный мрак кельи! Более того: даже ночью можно повернуть рычаг и зажечь искровый фонарь прямо у изголовья кровати. Мира несколько раз делала так безо всякой нужды, просто чтобы ощутить перемену. Но после устыдилась и попросила прощенья у Праматери Ульяны.
Больше не требовалось ни думать о смерти, ни поминать ее в молитвах. Хотя теперь, непрошенная, она являлась в мыслях Миры куда чаще, чем было в обители. Девушка уже выполнила роль инструмента шантажа и больше не являла особой ценности для своих пленителей. Ульяна Печальная зорко приглядывала теперь за своей бывшей послушницей, в любой час готовая взять ее под руку и проводить на Звезду.
Передвижение по замку не ограничивалось. Мира не могла выйти за стены, но свободно прогуливалась по двору, заходила в любые помещения, не запертые и не охраняемые. За нею даже почти не следили… Порою она чувствовала затылком чей-то взгляд, порою — нет. Иногда возникал ниоткуда Инжи и заводил очередной рассказ, или Эф сталкивался с Мирой и цедил сочащееся ядом: «М-ммиледи». Иногда Мире удавалось прогуляться в полном одиночестве, никем не потревоженной. Однако она знала: люди графа больше не допустят оплошности, ее задержат еще до ворот, еще до того, как она скажет хоть слово часовому.
Теперешняя комната Миры была до неприличия больше кельи. Возможно, даже больше подземной часовни нижнего круга пещер. Аббатиса Делия сказала бы, что грешно жить в таком огромном помещении, и, вероятно, была бы права.
Пища и вовсе не шла ни в какое сравнение с монастырской. Это даже не перемена к лучшему, а просто таки небо и земля! Еда утром и днем, и даже вечером! Завтрак в постели — чашка кофе и кусок пирога, всякий день разного; ужин в кресле у камина, с книгой; обед в малой графской трапезной среди соцветья здешнего общества.
Граф Виттор выходил к обеду безукоризненно одетый и за столом разрывался между галантной заботой о жене и деланной вежливостью к Минерве. Леди Иона, к великому огорчениию мужа, ела чуть меньше, чем взрослая канарейка. «Ах, милая, ты совершенно изведешь себя!.. Умоляю, будь к себе внимательна!..» Она отвечала на это какой-нибудь своею фразочкой, малопонятной для непосвященных.
Вместе с Ионой обедал кайр из ее гвардии, никогда не говоривший ни слова, потому отчасти приятный Мире, а также служанка Джейн. Видимо, Джейн происходила из вельможного рода и служила Ионе с малых лет, потому как держалась весьма свободно. Могла шепнуть что-нибудь на ухо госпоже и вместе с нею похихикать, или прямо при всех гостях поправить прядь в прическе Ионы.