— Господа, я хорошо слышал ваши предложения, — Эрвин вздохнул. — К сожалению, они нравятся мне меньше, чем мой собственный план.
Если бы Нексия рисовала лицо Стэтхема, она изобразила бы рыцарский шлем: угловатый контур, широкая челюсть, тяжелый лоб, узкие прорези в железе, сквозь которые блестят глаза.
— Милорд, вы совершаете ошибку юности. Успехи вас опьянили и лишили трезвого рассудка.
— Генерал-полковник, — сухо ответил Эрвин, — вам напомнить обстоятельства битвы за Дойл? Сравнить ли потери, понесенные вами и мною?
— При Дойле вам повезло. Желторотый маркиз смалодушничал, потому вы взяли крепость. Но вам не может везти вечно. Война — не карты. Нельзя просто делать ставки и надеяться на удачу!
— Лорд Стэтхем, вы получите право отчитывать меня, когда случатся два события. Первое: когда вы станете герцогом. И второе: когда ваши ставки начнут выигрывать, как мои. До тех пор извольте выполнять приказы.
Конечно, не уважение к Эрвину остановило полководца, а присутствие Дональда Нортвуда. Постыдное и опасное дело — спорить со своим лордом; вдвойне постыдное — на глазах у чужака.
— Так точно, милорд, — донеслось из-под забрала шлема, заменявшего Стэтхему лицо.
* * *
После нежного прощания с Джоакином леди Аланис Альмера провела в монастырском госпитале еще неделю. Каждое утро меж нею и лекарем Мариусом происходила короткая, но жаркая дискуссия. Герцогиня заявляла, что уже здорова и полна сил, а каждый час промедления убивает ее вернее любой хвори. Требовала эскорта или, по крайней мере, одежду и коня. Мариус в качестве контраргумента приводил зеркало. Из него глядело совершенно незнакомое изможденное страшилище. Вместо кожи — желтая бумага, туго натянутая на кости черепа. Аланис кричала:
— Не показывайте мне эту дрянь! Уберите прочь! Я здорова — смотрите!..
Поднималась с постели и решительно делала несколько шагов. Всякий ее вояж оканчивался у стенки: Аланис прокладывала путь так, чтобы скорее схватиться за камни и не упасть. Вернуться в постель оказывалось непросто: комната ходила ходуном и отплясывала какие-то дикарские танцы. Впрочем, Аланис плюнула бы в лицо любому, кто заявил бы, что она не способна сей же час прыгнуть в седло и проскакать сорок миль без передышки. Мариус ничего не говорил, а просто пожимал плечами и уходил. Когда Аланис приползала назад в кровать, то сразу засыпала от усталости.
Однако по прошествии недели сил в теле действительно прибавилось, а чувство уходящего, невозвратно улетающего времени стало нестерпимым. Будто в печени сидит раскаленный кинжал и с каждым часом становится все горячее! Аланис твердо решила покинуть обитель, и в этот самый день брат-лекарь сказал: