— На борт, судари.
Вскоре шхуна отвалила от пристани.
Та гадкая стряпня, которою их потчевали на борту, не стоила и сотой части оплаты. По мнению герцогини, она вообще ничего не стоила. Если бы ей, Аланис, щедро заплатили и нижайше, стоя на коленях, умоляли бы отведать подобного кушанья, то и тогда она лучше съела бы дохлую крысу, чем эту гадость! Данную мысль, только в более развернутой и многогранной форме, она высказала капитану шхуны. Капитан флегматично пожал плечами: «В трюме полно крыс, сестричка. Как одна издохнет, тут же тебе доставим». На борту — в родной стихии — этот скот обрел самоуверенность и больше не пасовал перед Аланис.
Место для ночлега паломникам выделили на палубе, под открытым небом. Аланис не сразу поверила — все ждала момента, когда их проводят вниз, в скромные, но уютные каюты. Когда солнце зашло, паломники принялись вить себе нечто вроде гнездышек из плащей, одеял, накидок — у кого что было, — и в груде этого тряпья укладываться спать.
— Что вы делаете?.. — в ужасе вскричала девушка и бросилась искать капитана.
Состоялся новый круг переговоров. Аланис потребовала выделить каюты — если не всем, то хотя бы женщинам. Купец намекнул, что может выделить ей теплое местечко в своей каюте и даже в своей постели. «Монашка-эмилианка» влепила ему совершенно не монашескую затрещину. И не успела оглянуться, как вылетела обратно на палубу.
— Если что не по нраву, дуй назад, во Флисс, — сказал купчина. — Ты девица бойкая. Плавать, поди, умеешь.
Паломники давно уже сопели и видели свои убогие сны, а девушка все кипела от гнева. Раз вспыхнув, ее злость легко перекидывалась с повода на повод, с человека на другого, третьего… В груди Аланис разгорался лесной пожар. Она ненавидела паломников с их уродством, малодушием, безропотной покорностью; купца — эту жадную похотливую свинью, зачем только носит таких земля; графа Блэкмора, что предал ее и обрек на унизительное бегство; немного Эрвина — за то, что он так далеко; Джоакина — много, за все. Адриана и Галларда — своих злейших врагов — она тоже ненавидела, но совсем иначе. К ним была ненависть иного порядка; дай волю Аланис этому чувству — оно испепелило бы и ее саму, и шхуну со всею командой.
Что, кстати, было неплохой мыслью.
— Пусть северяне сожгут этот чертов корабль! — сказала она вслух. — Дрянная посудина, дрянные люди! Зачем они нужны⁈
Оказалось, отец Давид не спал и слышал ее.
— Вам бы выбрать Агату или Сьюзен, сударыня.
— Вы о чем это, отче?
— Святая Эмилия — матерь чистой любви. Эмилианкам не позволено гневаться, не к лицу им.