Мстить уже не хочется. Не сейчас. Не таким способом. Он что, будет бить женщину? Потом выгонит всю семью из магазина? Мне бы радоваться, но во рту — привкус ржавчины, в горле — горечь. Словно предала себя.

Он тащит меня по коридору к кабинету, куда мне запрещён вход. За дверью — они. Вся его семья. И даже Алина, будущая жена.

— Кто тебя ударил? — резко спрашивает он, останавливаясь в дверях. Я молчу, сжимаю губы в тонкую линию. Смотрю на Амину — сердце гулко бьётся, будто сигналит: «Не говори». Не могу пошевелиться.

— Она? — голос Тиграна становится ледяным.

Медленно качаю головой.

— Амир полез?

— Да никто ко мне не лез! — срываюсь на крик, выдёргивая руку. — Говорю же, ударилась! Алин, скажи ему.

Алина сжимается, будто её ударили. Она кивает, но так, словно боится, что даже это может стать ошибкой. Все боятся Тиграна. И я, честно говоря, тоже.

Он больше не орёт, но резким движением толкает меня вперёд. И говорит спокойно. Так спокойно, что мне хочется зажать уши.

— Если она ещё раз упадёт… Или если с её головы упадёт хоть волос — вы, вся семья, поедете к себе на родину. Выращивать бамбук. Нахер.

— Тигран…

— Это не обсуждается, — перебивает он, не глядя. — Кассой научите её пользоваться, чтобы я больше не видел её на складе. Понятно?

В комнате воцаряется тишина, как перед землетрясением. Слова звучат, будто он прямо сказал: "Это моё. Не прикасаться."

— Это понятно?! — рявкает он, и все тут же кивают.

— Понятно, Тигран Мурадович, — звучит в ответ, почти хором.

Звонок. Он бросает взгляд на экран и уходит, не оглядываясь. В кабинете становится тесно от воздуха — тяжёлого, липкого, будто натянутого полиэтилена.

Я жду, что сейчас на меня набросятся. Но вдруг Амина, сидевшая в углу, делает шаг в сторону и кивает на пустой стул рядом.

— Садись, поешь. Тощая как палка.

На столе — ароматный плов, запах пряностей бьёт в нос, желудок сжимается. Последнее, что я ела — вчерашнее печенье. И яблоки. Больше во рту ничего не было. Кроме разве что члена.

Я смотрю на дверь. Надо бы уйти. Это было бы правильно. Но голод гордости сильнее. Я сажусь за стол, и как только беру ложку — уже не могу остановиться. Обжигаюсь, жую, почти врываясь в тарелку.

— Боже… Как же вкусно… А можно ещё?

Лицо Амины, строгое, как у школьной училки, вдруг смягчается. Она улыбается, и накладывает ещё.

Амир шумно отодвигает стул и уходит. За ним — Алина, не глядя на меня.

— Он больше не тронет тебя, — говорит Амина, тихо, будто выдохом.

— Да понятно, — бурчу, запивая плов зелёным чаем.

— Почему ты не выдала меня?

— Ты защищала сына, — пожимаю плечами. — У меня брат. Я бы тоже так поступила ради него.