Но это — длится недолго.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Шаги. Тяжёлые. Медленные.

Отец.

Он появляется сбоку — высокий, в чёрном костюме с вышивкой на воротнике, с лицом, которое не умеет улыбаться по-настоящему. Взгляд скользит по залу, останавливается на Ане. Затем на мне.

Он подходит ближе. Люди расступаются, чувствуют напряжение.

— Ты меня очень разочаровал, сын.

Голос ровный. Спокойный. Но я слышу под кожей — ярость. Она там, под маской достоинства, под тонким контролем.

И знал бы он всю ситуацию, может быть не стал бы делать выводы, но я не могу рассказать ему всего.

— Ты нарушил наш закон. Привёл в семью… шлюху.

Я поворачиваюсь к нему медленно.

Смотрю в глаза.

— Следи за словами, отец. Если не хочешь остаток жизни хромать.

Он делает шаг ближе.

Челюсть напряжена, как и всегда, когда ему нечем крыть.

— Да как ты смеешь говорить со мной так?!

— Смею. — Я не повышаю голос, но слова звучат, как выстрел. — Я вообще многое смею. Потому что ты живёшь так, как я тебе это позволил. Квартира. Машина. Кардиолог в Стамбуле. Все эти ужины, где ты сидишь во главе стола и делаешь вид, что ты — хозяин. Ты просто пассажир в поезде, который веду я.

Он молчит.

Кулаки дрожат. Слова не идут.

— И знаешь, почему ты ничего не сделаешь? Потому что ты слишком привык к хорошей жизни, которую я обеспечиваю всей семье. Тебе не Аня не нравится. Тебе не нравится, что она не боится тебя.

Молчание. Густое.

Он смотрит не на меня — сквозь меня.

Будто я — не сын.

Будто я — ошибка.

Я чувствую, как в груди начинает подниматься что-то горячее, липкое. Не злость — ярость. Та, которая приходит из детства, из тех времён, когда ты рвёшься защищать себя кулаками, потому что слов уже не хватает.

Ты решишь. Ты?!

Старый трусливый лицемер, привыкший вытирать руки об чужие поступки.

Ты ни разу не защитил мать, ни разу не стал между мной и миром. А теперь лезешь в мою жизнь, к моей женщине.

— Раз ты не можешь решить проблему — я решу её сам.

Мои пальцы медленно сжимаются. Челюсть скрипит.

Если бы сейчас рядом стоял кто-то другой — я бы разорвал его на части. Без вопросов. Без сожалений.

Голос вырывается с трудом — ровный, ледяной.

— Что ты задумал? Если хоть один волос упадёт с головы Ани — я выжгу всю диаспору. Лично. Ты не поверишь, на что я способен.

Я не угрожаю. Я констатирую.

Отец качает головой. Медленно. Как будто перестаёт меня узнавать.

— Аня не пострадает. Она просто вернётся туда, откуда ты её взял.

Что-то в груди щёлкает.

Последний замок. Последняя щепка уважения.

Я делаю шаг вперёд, хватаю его за грудки — резко, сильно. Он не успевает отшатнуться. Мы почти нос к носу.