Руднев посмотрел на него внимательно.

— Вопросы передали сверху?

— Да.

— Насколько сверху?

Ратников помолчал.

— Достаточно.

Кравцов стоял чуть поодаль и слушал. Когда Ратников отошёл поговорить с сопровождающим, Семён Ильич приблизился к Рудневу и тихо сказал:

— Если спросят, немецкий ли вы агент, не начинайте философствовать.

— А что отвечать?

— Что нет.

— Недостаточно убедительно.

— Зато коротко. Люди наверху ценят время.

— Вы бы на их месте поверили?

Кравцов посмотрел на него тяжело.

— В первый день — нет. Сейчас тоже не до конца. Но уже знаю, что неверие не освобождает от проверки.

Это была почти поддержка, насколько Кравцов вообще умел поддерживать. Он протянул руку, будто хотел хлопнуть Руднева по плечу, но передумал. Возможно, вспомнил о рёбрах. Вместо этого поправил папиросу за ухом.

— Не подпишите ничего лишнего, Павел Андреевич.

Руднев посмотрел на перебинтованные пальцы.

— Постараюсь не доставить им такого удовольствия.

Машина ждала во внутреннем дворе. Москва за окнами была серой, утренней, почти спокойной. Город ещё не показывал внешне, насколько война уже вошла в него. На улицах двигались грузовики, торопились люди с папками, женщины несли сумки, у подъездов стояли очереди, где-то на стенах темнели плакаты, где-то окна уже закрывали защитными полосами. Летний воздух казался тёплым даже через стекло, но Рудневу было холодно. Он смотрел на город и вспоминал другую Москву: шумную, переполненную автомобилями, залитую экранами, рекламой и электрическим светом; Москву банковских приложений, электронных пропусков, камер, пробок и новостей, которые человек листает на телефоне, не замечая, как привыкает к постоянному ожиданию новой катастрофы. Тот город казался теперь не будущим, а сном. Слишком удобным. Слишком уверенным, что история уже случилась и больше не требует от живущих внутри неё ничего, кроме памяти по праздникам.

Машина свернула несколько раз, прошла проверки, остановилась у здания, которое Руднев узнал не сразу. Его провели через боковой вход, потом по коридору, где шаги звучали глуше, чем на Лубянке. Не было суеты. Никто не бегал с папками. Люди двигались быстро, но без внешней торопливости, как будто сама возможность торопиться была распределена заранее по должностям. Стены, двери, ковровые дорожки, охрана, короткие взгляды — всё выглядело не роскошно, а сдержанно. Государство, которому не нужно показывать силу внутри собственного центра. Руднев не спрашивал, находится ли он непосредственно в Кремле или в одном из зданий, связанных с его аппаратом. Название главы уже существовало в его внутреннем ощущении независимо от адреса. Вопрос пришёл оттуда, где слова перестают быть только словами и становятся решениями для миллионов людей.