Его оставили в небольшой приёмной. Ратников вошёл вместе с ним, но сел у стены, не рядом. На столике лежали свежие газеты, папка с чистыми листами, графин воды и стаканы. Окно выходило во двор, но занавеска была прикрыта. Руднев впервые за много дней видел настоящее утро не сквозь матовое стекло. Свет падал на край ковра, на ножку стула, на бинты. Он неожиданно подумал о Нине Орловой. О Серове, которого держали под наблюдением и не говорили всей правды об Анне. О Кравцове, вернувшемся допрашивать Левченко уже с новым пониманием различия между давлением и редактурой чужого признания. О Лапшине, который где-то в Москве или уже за её пределами продолжал уходить на шаг впереди, оставляя кровь, сожжённые бумаги, карты и короткие фразы. Все они остались снаружи этой комнаты, но вошли сюда вместе с папкой. Даже погибшие вошли: Лисицын, Тюрин, Копылова, Шерстнёв, Нестеров. Пять фамилий, которые Ратников не убрал из приложений.

— Нервничаете? — спросил Виктор Сергеевич.

— Да.

— Хорошо.

— Вы всегда радуетесь этому.

— Нервный человек проверяет слова до того, как произнести. Самоуверенный — после. Если успевает.

Руднев посмотрел на него.

— Вы бы хотели быть на моём месте?

— Нет.

— Честно.

— Вы задаёте странные вопросы перед важной встречей.

— Возможно, пытаюсь убедиться, что ещё человек, а не только приложение.

Ратников не улыбнулся.

— Это придётся доказывать себе самостоятельно. Людей внутри аппарата неизбежно превращают в функции. Вопрос не в том, можно ли избежать. Вопрос в том, помните ли вы об остатке, который функция не исчерпывает.

Руднев подумал, что от другого человека такая фраза прозвучала бы почти философски. В устах Ратникова она звучала как техническая инструкция по сохранению внутренней пригодности.

Дверь открылась. Сотрудник аппарата пригласил войти.

Комната для встречи оказалась просторнее, чем Руднев ожидал, но не торжественной. Большой стол, несколько стульев, настенная карта западных областей и железнодорожных направлений, отдельная карта эвакуационных линий, телефонные аппараты, плотные шторы, пепельницы, стопки документов. В углу стоял вентилятор, выключенный несмотря на духоту. За столом сидели четверо. Руднев узнал только одного по фамилии из сопроводительного листа: Алексей Васильевич Кузьмин, представитель Совета по эвакуации, сухой мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и пальцами, испачканными чернилами. Рядом с ним находился начальник управления военных перевозок Павел Ефремович Мельников, крупный, седоватый, с тяжёлым взглядом человека, привыкшего считать вагоны быстрее, чем чужие оправдания. Третьим был комиссар государственной безопасности Зорин — фамилия вымышленная или настоящая, Руднев не знал; лицо узкое, голос тихий, перед ним лежал второй доклад. Четвёртый не представился вовсе. Штатский в тёмном костюме, без внешне заметной должности, с небольшой папкой и отдельным листом, на котором было написано несколько вопросов. Он почти не говорил в начале встречи. Именно поэтому Руднев сразу понял: смотреть надо не только на тех, кто задаёт вопросы громко.