Вопросы шли долго. Не быстро и не жестоко, но плотнее, чем у Гордеева. Здесь никто не спрашивал, как звали мать Павла Руднева или где стоял шкаф в кабинете Лосева. Людей за столом интересовало другое: можно ли масштабировать метод; насколько широко распространены подмены; где заканчивается агентурная сеть и начинается обычная неразбериха; не парализует ли проверка эвакуацию; сколько полномочий требуется дать отдельной линии; как отличать сознательного агента от используемого человека; можно ли доверять Ратникову; почему не взяли Чернова сразу; почему Сурин остаётся под наблюдением; почему Серов не арестован как предатель; почему особая папка называется «Завтра».

Последний вопрос задал штатский. Голос у него оказался спокойным, почти бесцветным.

— Название раздела. «Завтра». Откуда?

Руднев почувствовал, как внутри всё сжалось. Вот оно. Слово, опасное лично для него. Слово, которое было не только кодом Лапшина, не только названием папки с предупреждаемыми угрозами, но и настоящим происхождением Андрея Соколова. Он пришёл из завтра. Из века, где война сорок первого стала историей, где на месте старых заводов и вокзалов выросли другие здания, где люди знали цену эвакуации по книгам и документам, но почти никто не чувствовал её как живой риск сегодняшнего решения.

— Пометка Лапшина, — сказал Руднев. — В ячейке семнадцать нашли карточку: «Завтра — в особую папку». Мы приняли это как рабочее название материалов о событиях, которые ещё можно предотвратить.

— Вы любите говорить о будущем времени, — заметил штатский.

— Потому что после события следствие работает с ущербом. До события можно работать только с вероятностью.

— Вы считаете себя способным предсказывать?

— Нет. Предсказание требует веры в человека. Я предлагаю проверку оснований.

Штатский посмотрел на лист перед собой, затем поднял глаза.

— Хорошо. Тогда главный вопрос.

Он не произнёс, от кого этот вопрос пришёл. Не назвал фамилию. Не посмотрел на дверь. Просто взял отдельный лист, лежавший поверх папки, и прочитал:

— Почему младший лейтенант Руднев видит закономерность там, где её не увидели более опытные сотрудники, транспортники, следователи и руководители?

Воздух в комнате изменился. Не внешне. Никто не двинулся. Но каждый понял: это не вопрос Зорина, не профессиональное раздражение Мельникова и не любопытство Совета по эвакуации. Вопрос передали сверху. Возможно, он прошёл через несколько рук. Возможно, формулировку смягчили. Возможно, именно эти слова были написаны карандашом на полях доклада. Но источник вопроса ощущался как тень за дверью. Не нужно было выводить Сталина в комнату, чтобы присутствие стало почти физическим. Достаточно было понимать: где-то человек, принимающий решения о фронтах, армиях, заводах и городах, увидел в папке странную фигуру избитого младшего лейтенанта и захотел узнать, почему тот видит больше людей с должностями, опытом и полномочиями.