— Мой статус? — спросил он.

Гордеев перевернул страницу и показал приложение.

Формулировка оказалась ожидаемо ратниковской: «Руднев Павел Андреевич, младший лейтенант государственной безопасности. Используется как проверяемый аналитический источник с подтверждённой практической ценностью и неустановленным происхождением части выводов. Самостоятельного доступа к полному массиву материалов не имеет. Все предложения подлежат независимой сверке. Перемещения ограничены. Контакты фиксируются».

— Звучит так, будто меня выдали группе вместе с неисправным прибором, — сказал Руднев.

— Нет, — ответил Гордеев. — Неисправный прибор обычно списывают. Вас пока ремонтируют в процессе эксплуатации.

— Благодарю.

— Не за что. Особенно потому, что шутка не моя. Виктора Сергеевича.

Руднев почти улыбнулся. Было трудно представить Ратникова произносящим подобное вслух, но ещё труднее представить Гордеева, который выдумывает шутку и приписывает её начальнику. Возможно, в Москве существовали формы юмора, доступные только людям, давно работающим внутри закрытых коридоров.

— Кто ещё? — спросил он.

— Ознакомитесь на месте. Через час вас переведут в рабочее помещение. Не радуйтесь: комната без окон остаётся закреплена за вами как место содержания и отдыха.

— Отдыха.

— Формулировка тоже утверждена не мной.

Гордеев собрал бумаги, но перед уходом задержался у стола и посмотрел на черновики ежедневного доклада. Верхняя папка касалась промышленного состава, который по отчётам уже числился отправленным почти полностью, однако в приложении отсутствовала подтверждённая ведомость по критическим комплектующим. Вторая — узла, где пропускная способность внезапно выросла после одной короткой правки, хотя сведения о ремонте путей говорили обратное. Третью Руднев ещё не открыл.

— К шести утра не успели, — сказал Гордеев.

— Вижу.

— Первый доклад разрешили представить к восьми. Как исключение. Завтра исключения не будет.

— Понял.

— И ещё. Не пытайтесь разобрать всё самостоятельно. В этом и состоит смысл группы.

Когда дверь закрылась, Руднев несколько минут сидел неподвижно. Последняя фраза неожиданно задела сильнее самого приказа. Не пытайтесь разобрать всё самостоятельно. До сих пор он только этим и занимался. Даже когда рядом находились другие, основная тяжесть оставалась внутри: память Андрея, обрывки Павла, знание будущего, которое нельзя назвать, страх ошибиться, фамилии погибших, лицо Нины, след Лапшина, внимательный взгляд Ратникова, раздражённая жёсткость Кравцова. Он переводил невозможное знание на язык проверяемых оснований, потому что никто другой не мог сделать это вместо него. Теперь ему предлагали довериться людям. Не верить безусловно, конечно. В особой папке вообще не существовало безусловного доверия. Но разделить работу, а значит, разделить и часть контроля.