Это пугало почти так же, как ответственность.
Рабочее помещение находилось на другом этаже здания, в крыле, где раньше, вероятно, размещался обычный административный отдел. Комнату подготовили быстро: вынесли лишние шкафы, поставили длинный стол, добавили телефоны, закрепили на стене две карты железнодорожных направлений и одну карту промышленной эвакуации, принесли доску для записей, несколько закрывающихся металлических ящиков и отдельный столик для входящих документов. Окно здесь было настоящее. Оно выходило во внутренний двор, где двигались машины, проходили сотрудники, грузчики переносили папки и ящики, а над крышей противоположного корпуса виднелась узкая полоса летнего неба. После комнаты без окон этот кусок внешнего мира казался почти роскошью. Впрочем, на подоконнике уже стоял телефонный аппарат, а возле двери — охрана. Роскошь была строго учтена и находилась под наблюдением.
Ратников ждал у карты. Рядом стоял Кравцов, недовольный жизнью настолько привычно, что это почти успокаивало. Нина Орлова сидела у края стола перед несколькими регистрационными журналами. Она выглядела лучше, чем во время первого московского опроса: волосы убраны аккуратнее, под глазами меньше тени, платье сменилось на простое тёмное, удобное для работы. Но взгляд оставался настороженным. Нина уже поняла главное правило этой истории: если тебя временно перестали считать обвиняемой, это не означает безопасности. Просто твоя полезность получила другой служебный номер.
Кирилл Серов сидел отдельно, ближе к окну. Перед ним лежали карандаши, чистые листы и одна тонкая папка, на обложке которой красовалась отметка ограниченного доступа. Молодой дешифровщик выглядел так, будто с момента последнего разговора состарился ещё на несколько лет. Очки сидели ровно, форма была приведена в порядок, волосы приглажены, но нервное движение пальцев никуда не исчезло. Он то складывал руки на столе, то снова разнимал их, словно не знал, какое положение будет выглядеть менее виноватым. За его спиной стоял сотрудник, формально занятый у соседнего шкафа. Наблюдение даже не пытались скрыть полностью. Серов оставался не оправданным специалистом, а проверяемой дверью, которую теперь решили использовать только при открытом контроле.
Незнакомым был шестой человек. Он стоял возле карты железнодорожных линий, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Возраст определить было трудно: вероятно, около сорока пяти, но усталость и война могли добавить несколько лет. Высокий, суховатый, с тяжёлыми плечами, обветренным лицом и короткими тёмными волосами, уже тронутыми сединой у висков. Форма сидела на нём иначе, чем на людях московских кабинетов. Не небрежно, но так, будто человек привык носить её на станциях, возле путей, в копоти, под дождём и среди людей, для которых аккуратная складка на рукаве не имеет значения, если паровоз стоит без воды. На гимнастёрке виднелись следы недавней дороги. Сапоги начищены недостаточно тщательно для центра и достаточно хорошо для человека, которого вызвали внезапно. Он смотрел на Руднева без любопытства, почти недоброжелательно, как смотрят на новую инструкцию, присланную людьми, не знающими настоящей работы.