— Это работа Лешина, — сказала она после паузы. — Или вещь, которую он чинил раньше. Видите насечку у петли? Он так помечал часы, если менял пружину. Две короткие черты и одна длинная. Михаил Григорьевич знал.
— Откуда? — спросил Кравцов.
— Павел Андреевич однажды приносил ему часы. Лапшин был рядом.
Память чужого тела откликнулась не сразу, а коротким почти болезненным всплеском: тесная мастерская, запах масла и старого дерева, Лешин склонился над столом, у лампы блестит металлический круг, Лапшин стоит у окна, протирает очки платком и говорит что-то о времени, которое всегда врёт человеку ровно настолько, насколько тот хочет верить циферблату. Настоящий Павел отвечает раздражённо. Слова ускользнули, но интонация осталась. Он действительно бывал здесь не только после начала расследования. Мастерская была частью более старой истории, чем представлял Андрей.
Гордеев осторожно открыл крышку. Стрелки показывали без двадцати двенадцать. Не текущее время. Их выставили намеренно. На внутренней стороне металлической крышки обнаружилась тонкая полоска бумаги, зажатая между корпусом и пыльником. Серов встал, но не подошёл без разрешения. Нина смотрела так внимательно, словно ещё до чтения пыталась понять, чей почерк увидит.
Гордеев вытащил полоску пинцетом и развернул на чистом листе.
Текст состоял всего из нескольких строк:
«Завтра не дата. Завтра — способ.
П. лично.
ВК-3. Без двадцати двенадцать.
Без папки. Без людей у двери.
Покойник не подписал».
Подписи не было.
Несколько секунд никто не говорил. Даже Астахов, ещё не привыкший к тому, как часто в этой комнате обычная бумага превращается в угрозу, смотрел молча. Руднев перечитал строки один раз, второй, третий. Они были короткими, почти сухими. Никаких объяснений. Никакого приветствия. Никакой попытки доказать подлинность. И всё же последняя фраза действовала точнее любой подписи. Покойник не подписал. Ответ, который Руднев сам предложил передать по старой линии после квартиры у старого сада. Фраза, связанная с протоколом без подписи и с тем условным доверием, которое могло существовать только между Павлом и Лапшиным — или между теми, кто уже достаточно глубоко проник в особую папку, чтобы воспроизвести их язык.
Кравцов выругался тихо.
— Красиво.
— Слишком красиво? — спросил Руднев.
— После Пахомовской всё красивое хочется отправить в печь.
— Печь тоже может быть частью схемы, — заметил Астахов.
Кравцов посмотрел на него.
— Быстро осваиваетесь, Глеб Михайлович.
— Работа такая.
Ратников не реагировал на обмен репликами. Он смотрел на записку.