Ночь была влажной. Низкие облака висели над городом, и воздух казался тёмным не только от отсутствия света, но и от воды, растворённой в нём. К мосту добирались раздельно, как и прежде. Руднева вывезли не из главного корпуса, а через хозяйственный двор, потом пересадили в грузовик с брезентовым верхом, где уже лежали ящики с инструментами. На нём была простая тёмная куртка, пистолет под рукой, бинты скрыты перчатками настолько, насколько позволяли повреждённые пальцы. Он сидел на деревянной лавке, чувствуя каждую неровность дороги рёбрами, и думал о том, что встреча под мостом почему-то пугает сильнее водокачки. Там была башня, дверь, скрытый проход, почти театральная мизансцена Лапшина. Здесь — металл, вода, рельсы, низкая тень и поезд, который пройдёт сверху, не зная, что внизу решается, кто имеет право менять его завтрашний путь.

Второй грузовой состав прошёл в одиннадцать тридцать две. Руднев стоял в кустах у нижнего берега вместе с Кравцовым и слышал, как задолго до появления локомотива земля начала дрожать. Потом из темноты пришёл гул, нарастающий, тяжёлый, почти телесный. Мост заговорил первым: металл отозвался низким звоном, балки задрожали, вода под опорами пошла мелкой рябью. Локомотив вырвался из темноты наверху, и на несколько секунд весь мир превратился в пар, угольный запах, стук колёс, ритмический удар вагонов о стыки и тёмные прямоугольники, мелькающие между фермами моста. Руднев вдруг понял фразу Лапшина: мост слышит сумму. Сверху поезд был одним составом. Снизу — тяжестью, распределённой по балкам, опорам, заклёпкам, воде и земле. Так же работал Счетовод. Его не видно в одном вагоне. Его слышно в нагрузке, которую вся конструкция принимает одновременно.

Когда последний вагон ушёл, наступила странная тишина. Не полная, а оглушённая. Словно мир ещё продолжал слышать поезд внутри себя. Кравцов посмотрел на часы.

— Шестнадцать минут, — сказал он. — Не семнадцать. Не восемнадцать. Шестнадцать.

— Вы стали педантом.

— Вы делаете людей хуже, Павел Андреевич.

— Возможно.

— Если он скажет идти за ним — не идёте.

— Уже говорили.

— Скажу ещё раз. От вас это зависит не полностью. Вы хотите ответов.

Руднев повернулся к нему. В темноте лицо Кравцова было почти неразличимо, но голос выдавал напряжение.

— Да. Хочу.

— Ответы часто приманка.

— Знаю.

— Нет. Знаете головой. А ногами можете пойти.

Это было так точно, что спорить не имело смысла. Руднев только кивнул и спустился к берегу.

Под мостом пахло мокрым камнем, тиной, железом и угольной копотью. Вода внизу была узкой, чёрной, почти неподвижной, только у опор собиралась мелкая рябь. Нижняя балка проходила над головой тяжёлой тенью. Между каменной опорой и откосом оставалось место, где мог стоять человек, не видимый сверху и почти не различимый со стороны берега. Руднев шёл медленно, стараясь не наступать на сухие ветки. Пистолет лежал в кармане, рука была рядом, но не на рукояти. Нельзя приходить к Лапшину с оружием в ладони. Нельзя приходить без оружия. В этой истории почти каждое правильное действие имело зеркальное неправильное.