— Не дальше, — сказал голос из тени.

Руднев остановился.

Лапшин стоял под балкой, прислонившись плечом к каменной опоре. На этот раз он выглядел хуже. Водокачка и короткий разговор при слабом свете уже показали истощение, но теперь, под мостом, Михаил Григорьевич казался человеком, которого удерживает на ногах не тело, а привычка не падать в неподходящий момент. Лицо осунулось, губы побелели, под глазами лежали тени. Левая рука прижимала бок, под тёмной тканью виднелась повязка, местами проступившая влажным пятном. Очки снова держались криво, одна дужка была перевязана ниткой. И всё же взгляд оставался тем же: острым, внимательным, не позволяющим собеседнику спрятаться за первым удобным объяснением.

— Вы пришли быстрее, чем раньше, — сказал Лапшин.

— После второго грузового.

— Да. Но без внутреннего спора на последних шагах. Или спор стал короче.

— Вы опять проверяете меня?

— Пока вы живы, это полезнее доверия.

— Вы ранены сильнее.

— Тоже наблюдение.

— Это не ответ.

— А вы теперь требуете ответы более настойчиво. Павел Андреевич раньше на этом месте уже начал бы злиться.

— Возможно, начал.

— Нет. Он злился наружу. Вы злитесь внутрь.

Руднев почувствовал, как неприятно точно звучат эти слова. Лапшин не называл невозможное прямо, но каждый раз подводил к нему. Он смотрел на человека перед собой и видел не просто последствия побоев. Видел несоответствие. И, хуже того, умел отделять его от обычной травмы. Руднев хотел спросить снова: что вы знаете? Но удержался. Сегодня встреча была назначена не ради исповеди.

— Вы обещали главное, — сказал он.

Лапшин слабо усмехнулся.

— Я ничего не обещал. Обещания — хорошая валюта для людей, которые не собираются платить. Но да, пришло время говорить прямее.

Он осторожно оттолкнулся от опоры, сделал шаг ближе и остановился, чтобы не выйти из тени полностью.

— Счетовод — не одинокий предатель, Павел Андреевич. Не радист в подвале, не немецкий агент с шифром, не человек, который по ночам сам носит взрывчатку к складам. Это самая большая ошибка вашей новой группы: вы всё ещё хотите найти лицо, которое можно взять. Лицо есть. Возможно, даже несколько. Но сила не в лице. Сила в должности внутри аппарата сводных оснований. В месте, где первичные сообщения перестают быть свидетельствами и становятся основанием для приказа.

Руднев слушал, почти не двигаясь. Слова совпадали с тем, к чему они уже подходили, но Лапшин произносил это как человек, видевший механизм изнутри раньше них.

— Он имеет доступ к транспортным данным, — продолжил Лапшин. — Не ко всем. Достаточно к тем, где видны узлы, задержки, ограничения, приоритеты, окна движения, подтверждения ремонта. И одновременно — к следственным версиям. Это важнее, чем вы думаете. Транспортник может наклонить поезд. Следователь может наклонить вину. Счетовод делает и то и другое. Он не просто создаёт ущерб. Он заранее готовит объяснение ущерба, чтобы расследование пошло туда, куда ему нужно.