— Кто правил? — спросил Ратников.
Гордеев сверил отметки.
— Первичная обработка — сводный стол. Редакторская отметка Чернова отсутствует. Есть промежуточная отметка «С.К.» и резолюция: «к общей сводке». Подписи нет.
В комнате стало очень тихо.
«С.К.» могло означать многое. Савелий Крамаренко. Соседний Кротов. Сводная канцелярия. Старший корректор. Любая удобная расшифровка. Но теперь контрольная справка, созданная специально для проверки гладкого голоса, вернулась именно так, как описал Лапшин, и с отметкой, совпадающей с инициалами фамилии из будущего.
Руднев не почувствовал победы.
Только страх.
Потому что прямое знание будущего впервые получило настоящее отражение в бумаге.
И теперь любая ошибка стала ещё опаснее.
— Не брать, — сказал он раньше, чем Кравцов успел открыть рот.
Семён Ильич посмотрел на него.
— Я ещё ничего не сказал.
— Скажете.
— Скажу. Очень хочется.
— Нельзя. Он может быть Счетоводом. Может быть Исправителем. Может быть нормализатором. Может быть человеком, через которого специально прогнали контрольную справку, чтобы мы бросились. Нужна вторая проверка. И третья. И физическое подтверждение, что именно он работал с текстом.
Кравцов сжал челюсть, потом неожиданно кивнул.
— Ненавижу, когда вы заранее правы.
— Я не прав. Я боюсь ошибиться.
Ратников взял промежуточную копию.
— Значит, начинаем тихую проверку Крамаренко. Не как подозреваемого, а как функцию. Его документы, его отметки, его смены, его язык, его контакты, его карьерные перемещения за последние месяцы, его доступ к следственным версиям. Отдельно проверить, кто ещё может ставить «С.К.». Отдельно — кто мог знать, что контрольная справка предназначена для проверки. Никакого внешнего движения вокруг него. Никаких вопросов в лоб. Если он действительно считает сумму, он должен решить, что его гладкий голос по-прежнему никто не слышит.
Серов тихо сказал:
— Теперь слышим.
Астахов посмотрел на него.
— Пока только один звук.
— Но тот же ритм.
Нина переписала обе формулировки на отдельный лист. Первичную и сводную. Живую и гладкую. Руднев смотрел на них и думал о будущем, которое помнилось смутно, почти постыдно. Как легко было в прежней жизни читать о закрытых материалах, странных карьерах и провалах эвакуации, не чувствуя веса каждой строки. Савелий Крамаренко тогда был фамилией в тексте. Теперь он сидел где-то в здании, возможно, пил холодный чай, правил чужие формулировки, аккуратно убирал препятствия из бумаги и ещё не знал, что человек из будущего узнал его имя раньше, чем настоящее смогло доказать его вину.