Привести к правильному виду.

Фраза прозвучала обычнейшим образом. Служебно, даже заботливо. Но Руднев почувствовал, как у него в груди стало холодно. Вот так. Не «исказить». Не «подделать». Не «спрятать». Привести к правильному виду.

Крамаренко повернулся к полке, взял нужный лист, мельком посмотрел на Гордеева, затем на Нину, затем на Кравцова. На Рудневе взгляд задержался всего на долю секунды дольше. Достаточно, чтобы приличный человек мог сказать: просто увидел незнакомое лицо. Достаточно, чтобы Руднев понял: Савелий Петрович знает, кто перед ним. Не обязательно всю историю. Не обязательно про Берёзовскую, Дубровку, Лапшина и мост. Но знает, что избитый младший лейтенант с перебинтованными руками связан с особой папкой и последними проверками. Или догадался. Или уже получил строку, где Руднев описан в рамках «ранее установленной версии».

— Товарищи, — сказал Крамаренко вежливо, чуть склоняя голову.

Гордеев ответил так же нейтрально.

— Савелий Петрович.

Нина сделала вид, что полностью занята журналом. Кравцов, напротив, посмотрел прямо, почти вызывающе. Крамаренко не дрогнул. Только едва заметно улыбнулся.

— Семён Ильич, кажется? — произнёс он. — Мы пересекались по материалам Жданова.

Кравцов сощурился.

— У вас хорошая память.

— На документы, — мягко ответил Крамаренко. — На людей хуже. Поэтому стараюсь привязывать одно к другому.

— Полезная привычка.

— В нашей работе иначе нельзя. Человеческая память слишком легко обманывает. Бумага всё-таки точнее.

Руднев почувствовал, как Кравцов рядом с ним чуть напрягся. Фраза была почти невинной. Но в этой истории бумага уже слишком часто пыталась стать точнее человека до того, как человек успевал выжить.

— Если бумагу не исправили, — сказал Руднев.

Крамаренко повернулся к нему полностью. Взгляд остался вежливым.

— Разумеется. Поэтому и нужны согласование, сверка, приведение к единому виду. Иначе каждый пишет как умеет, а наверху вынуждены разбирать не дело, а почерк.

— Иногда почерк полезен, — сказал Руднев. — В нём остаётся человек.

— Человек остаётся в ответственности за исходное сообщение, — ответил Савелий Петрович. — В сводке должен остаться смысл. Иначе аппарат утонет в частностях.

Он говорил спокойно, без вызова. И именно поэтому был страшен. В его словах была правда. Аппарат действительно не мог работать, если каждый первичный лист попадёт наверх со всеми оговорками, страхами, профессиональными оборотами и человеческими неровностями. Сводка должна обобщать. Согласователь должен убирать шум. Без этого управление захлебнётся. Крамаренко стоял на стороне порядка. Возможно, даже искренне. И между порядком и убийством через аккуратность проходила такая тонкая линия, что её нельзя было показать пальцем.