— Кравцову это не понравится.
— Знаю.
— Но вы правы.
Несколько часов растянулись в вязкое ожидание. Из багажного двора сообщений не было. Это могло означать, что операция идёт тихо. Могло означать, что связь держат намеренно. Могло означать всё что угодно. В этой работе молчание редко было пустым. Руднев несколько раз пытался вернуться к московскому докладу, но мысли уходили к Лапшину. Не к журналу даже. К фразе: «Если бы был мёртв полностью, вы не страдали бы так похоже». В ней не было утешения. Но было странное освобождение от одной части самозванства. Павел не исчез как пустой сосуд. Его злость, память, боль, стыд, чувство к Нине, недоверие к Лапшину, отвращение к готовым протоколам — всё это продолжало жить не как отдельный голос, а как часть того, чем теперь стал Руднев. Андрей не мог вернуть тело хозяину. Не мог объяснить, что случилось. Но мог не предавать то, что Павел успел понять.
Ближе к рассвету позвонил Кравцов.
Ратников снял трубку, слушал недолго, потом сказал:
— Повторите.
Пауза.
— Ясно. Возвращайтесь по второму маршруту. Журнал не вскрывать в машине. Отдельно упаковать. Ферапонтов?
Ещё пауза.
— Не трогать. Наблюдение сохранить.
Он положил трубку.
Руднев поднялся.
— Нашли?
— Нашли ящик. Двойное дно. Внутри тетрадь, несколько первичных копий, список выдачи по комнате согласования и две фотографии документов. Ключ подошёл.
— Лапшин был прав.
— В этот раз — да.
— Нападение?
— Пока нет. Но у багажного двора был наблюдатель. Ушёл. Кравцов не стал брать.
— Сам?
— Представьте, иногда он выполняет инструкции.
В дальней комнате врач вышел, вытирая руки. Вид у него был усталый и злой.
— Ваш Лапшин жив, — сказал он. — Но если кто-нибудь ещё раз попробует поговорить с ним до моего разрешения, я напишу такой доклад, что ваши сводные основания покраснеют. Температура высокая, заражение серьёзное, раны грязные. Он может умереть утром, днём, через неделю или выжить назло медицине. Пока он без сознания.
Нина появилась следом. Лицо бледное, глаза покрасневшие, но держалась она прямо.
— Он спрашивал? — спросил Руднев.
— Нет. Только один раз пришёл в себя на несколько секунд. Сказал: «Не чистите журнал». Потом снова ушёл.
— Не чистите? — переспросил Ратников.
Руднев понял первым.
— Не приводить к виду. Не переписывать красиво. Читать как есть. С ошибками, неровностями, страхом Ферапонтова. Иначе потеряем живой голос.
Нина медленно кивнула.
— Он даже умирая боится, что мы станем похожи на них.
— Он не умер, — сказал врач резко.
Нина посмотрела на него.
— Пока.
В этом слове не было прежней сухой оперативности. Было упрямство.