— Да.
Капитан слегка усмехнулся.
— Удобно с вами. Любой ответ подходит.
— Нет. Просто ни один не достаточен.
Капитан некоторое время молчал. Потом закрыл папку с обгоревшими бумагами и сказал:
— Вас поставят перед Лосевым. Не официальная очная ставка. Проверка реакции. Говорить будете только после моего разрешения.
— Он уже спрашивал, жив ли я.
— Спрашивал.
— И сказал, что «они не успели».
— Сказал.
— Значит, при виде меня он будет понимать, что его слова уже дошли.
— Возможно. А возможно, будет играть на этом.
— Он будет играть, — сказал Руднев. — Такой человек не перестаёт играть только потому, что его ранили.
В памяти Павла Лосев возникал всё отчётливее. Не как близко знакомый, не как враг с личной ненавистью, а как тип. Чистые ногти. Мягкий голос. Умение говорить «Павел Андреевич» так, будто твоё отчество — не уважение, а напоминание о твоём месте. Осторожные фразы, которые никогда не оставляют прямой зацепки. Привычка переносить вину в область «технических затруднений». Такой человек мог не держать рацию, не знать паролей, не видеть немецкого агента в лицо. Но он мог быть куда опаснее радиста на мельнице. Радист рискует телом. Лосев рискует бумагами — и потому дольше живёт.
Кравцов вернулся минут через десять, раздражённый и оживлённый одновременно.
— По Дубровке распоряжение ушло. Начальник станции требует письменного основания.
Руднев почти улыбнулся разбитой губой.
— Вот видите. Всем нужно основание.
— Вам бы в преподаватели, Павел Андреевич. Вредные мысли школьникам внушать.
— Я уже внушил вам.
— Не обольщайтесь. Я и до вас был вредный.
Капитан поднялся.
— Хватит. Ведём.
Комната, где держали Лосева, находилась не в подвале, но и не на обычном этаже. Старое крыло здания, низкие потолки, сырость у стен, толстая дверь, часовой у входа. По пути Руднев чувствовал, как напряжение снова стягивает тело. До этого Лосев был именем, документами, обгоревшей бумагой, воспоминанием о споре. Сейчас он должен был стать живым человеком. А живой человек опаснее любой схемы, потому что может сказать не то, что ты ожидаешь. Может подтвердить, может разрушить, может назвать Руднева агентом, может улыбнуться так, что все опять повернутся к нему. Руднев понимал, что от реакции Лосева зависит не только дальнейшее расследование, но и вес его собственной версии. Если Лосев начнёт кричать: «Вот он, наш человек!» — старый протокол оживёт. Если будет слишком спокоен — тоже плохо. Если испугается — вопрос, чего именно.
У двери Кравцов остановился и посмотрел на Руднева.
— Не забывайте, вы всё ещё подследственный.