— Вы напоминаете это каждый раз, когда начинаю чувствовать себя человеком.
— Правильно. Человек расслабляется. Подследственный живёт дольше.
— Не уверен, что статистика на вашей стороне.
Кравцов почти улыбнулся, но сразу стал серьёзен. Капитан открыл дверь.
Лосев сидел за столом. Не так, как сидел Руднев в первую ночь, не как сломанный человек, удерживаемый верёвками и лампой, а как чиновник, которого временно переместили в неприятное помещение и который до последнего намерен сохранить право на интонацию. Правая рука была перебинтована и подвешена на косынке, лицо бледное, на висках выступил пот, но спина прямая, подбородок чуть поднят. Ему было около сорока пяти, может быть, больше. Мягкое, полноватое лицо, аккуратные усики, дорогая — по военному времени почти неприлично аккуратная — манера держаться. На нём уже не было пиджака; рубашка у ворота расстёгнута, но даже в этом виде он не выглядел беспомощным. Он выглядел оскорблённым. Это было важно. Испуганный человек думает о спасении. Оскорблённый — о восстановлении порядка, в котором он снова окажется сверху.
Когда Руднев вошёл, Лосев не сразу повернул голову. Возможно, специально. Возможно, хотел показать, что не считает его достойным первого взгляда. Капитан сел напротив. Кравцов остался у стены. Руднева посадили сбоку, так, чтобы Лосев мог видеть его, если повернётся, но не был вынужден смотреть. Несколько секунд длилась странная тишина. Потом Лосев всё-таки поднял глаза.
И вот тут он выдал себя. Не словом. Не жестом. Мельчайшей задержкой дыхания. Глаза его на долю секунды расширились, затем быстро сузились, лицо собрало прежнюю маску, но момент уже был. Он не удивился так, как удивляются встрече с человеком, которого не ожидали видеть в этой комнате. Он отреагировал так, как реагируют на вещь, которую считали убранной со стола, а она снова лежит перед тобой, да ещё и пачкает документы кровью.
— Павел Андреевич, — сказал Лосев мягко. — Живы.
Голос его был почти дружелюбен. Именно поэтому у Руднева внутри стало холодно.
— Как видите, — ответил он.
Капитан положил руки на стол.
— Аркадий Петрович, вы спрашивали, жив ли Руднев. Теперь видите. Объясните, почему вас это интересовало.
Лосев перевёл взгляд на капитана.
— Я полагал, что с Павлом Андреевичем произошла досадная, но закономерная служебная развязка. Его дело, насколько мне сообщили, было практически завершено.
— Кто сообщил?
— В управлении многие говорят. Военное время, товарищ капитан. Слухи бегут быстрее людей.
— Вы сказали: «Тогда они не успели». Кто не успел?