— Вы ответили, что я слишком молод, чтобы понимать эвакуацию как систему.

— И был прав.

— Нет, — сказал Руднев. — Вы были правы в другом. Я действительно не понимал систему целиком. Я видел только куски. Маршрут оставили там, где надо менять. Состав задержали там, где надо уводить. Сводку не подтвердили, пока она не стала бесполезной. Но я не видел, зачем к этому готовят мой протокол.

Лосев смотрел на него чуть дольше, чем нужно.

— Ваш протокол — дело следствия. Я не имею к нему отношения.

— И всё же знали, что он должен быть завершён до утра.

— Я знал, что вредителей в военное время не принято уговаривать месяцами.

— Но не назвали меня немецким агентом.

Лосев моргнул. Капитан мгновенно повернул голову к Рудневу. Кравцов тоже напрягся.

— Что? — спросил Кравцов.

Руднев не отрывал взгляда от Лосева.

— Он всё время говорит: вредитель, подследственный, очевидное дело, протокол. Но не говорит: немецкий агент. Хотя по версии следствия это главное. Почему, Аркадий Петрович? Осторожность? Или вы знаете, что я не немецкий агент?

Лосев медленно положил здоровую руку на стол.

— Я не следователь. Я не обязан пользоваться вашими формулировками.

— Это не мои формулировки. Это ваши спасительные. Если я немецкий агент, дело простое. Если я не немецкий агент, а удобный виновный, дело сложнее. Вы сейчас выбираете сложное.

В комнате стало очень тихо. Капитан не вмешивался. Лосев впервые потерял часть мягкости. Лицо его осталось чиновничьим, но в глазах мелькнуло раздражение не на подследственного, а на равного по опасности собеседника. Похоже, живой Руднев действительно был для него ошибкой. Не страшной силой, не чудом, а сбившимся элементом схемы. Так смотрят на цифру, которая не сошлась в балансе.

— Вы всегда были ошибкой, Павел Андреевич, — сказал Лосев. — Не немецким агентом, нет. До такого уровня вас, пожалуй, не подняли бы. Вы были ошибкой другого рода. Слишком любопытный младший лейтенант, которому не хватило ума понять, где заканчивается его должность. Вы увидели кусок ткани и решили, что держите всю шинель. Начали таскать бумаги Лапшину, спорить с Ждановым, лезть в сводки, которыми занимаются люди с опытом и ответственностью. А потом, когда вас закономерно прищемило, начали изображать единственного зрячего среди слепых.

— Лапшин жив? — спросил Руднев.

Лосев улыбнулся чуть шире.

— Вот видите. Вы снова задаёте не тот вопрос.

— А какой надо?

— Кто вас использовал.

— Вы знаете?

— Я знаю, что вы не понимаете даже своей роли.

Капитан наклонился вперёд.

— Объясните его роль.

— А зачем? — Лосев посмотрел на капитана. — Вы же уже решили, что поймали заговор. Радист на мельнице, пакгауз, Лосев с картой, подследственный Руднев, исчезнувший Лапшин. Очень удобно. Красиво. Можно писать наверх. Только наверху, возможно, зададут вопрос: почему всё это нашлось так вовремя? Почему человек, подписавший признание, вдруг стал провидцем? Почему один срыв в Берёзовской превратился в право подследственного указывать, кого брать следующим?