Легенда вел за собой остальных веснушчатых и рыжих великолепных братьев О’Нил, те закидывали на плечи огромные куски ствола, тащили их по улице, по своей дорожке и во двор. Это было похоже на вторжение дровосеков на нашей лонг-айлендской улице. О’Нилы потом не один год кололи те дрова для камина, и каждую зиму, проходя мимо их дома, оттуда пахло горящим деревом. А есть ли что лучше запаха дровяного дыма зимним вечером? С тех пор, каждый раз улавливая дымный дух из камина О’Нилов, мы говорили: «Опять горит клен Дабровски».

Большинства старых кленов, росших вдоль нашей улицы, теперь уже нет, и не успеешь оглянуться, как не останется ни одного, и это огорчает маму. Вообще, мне кажется, в последнее время она часто бывает грустной – еще до того, как умер Дед. Раньше она все время смеялась, шутила, танцевала, а теперь чаще и чаще как будто уплывает в какое-то тихое место. И бывает, огорчиться может из-за чего-нибудь вроде того, что погибло уже столько кленов.

– От этого сердце просто вдребезги, верно же? – приговаривает она. И по глазам у нее видно, что сердце у нее действительно вдребезги, а когда ты пацан и видишь такой мамин взгляд, от него пугаешься и теряешься. А поэтому смотришь в другую сторону.

* * *

Как-то раз этой осенью мы повернули к нам в квартал, и тут она начала.

– Когда мы только-только купили дом, ты бы видел, как смотрелась округа. Едешь по улице, и вдоль каждого квартала строй больших красивых деревьев, и все листья меняют цвет. Красный, желтый и рыжий. Смотрелось так, будто небо в огне.

Папа говорит:

– Если б мистер Гибсон высадил платаны, как на бульваре Коркорана, сердце твое сегодня вдребезги бы не было.

Кажется, платаны живут лет по пятьсот или что-то в этом роде, а корни тянутся прямо вглубь и не портят тротуаров, и поэтому бабки вроде миссис Ван Уоррен спотыкались, падали, и их надо было срочно везти в больницу с расколотым черепом. В отличие от кленов.

– Посадили в двадцатые, умирают они в семидесятые, как много чего другого, – произносит моя мама. А затем сравнивает со всяким, что, как ей казалось, было классно и красиво, но в 1970-е развалилось. – Подземка, Таймз-сквер, Гранд-Конкорс, да и Рокауэй-Бич. – И дальше у нее слеза бежит по щеке, и мама добавляет: – Мир моего детства исчезает у меня на глазах.

Упоминает все эти места, потому что выросла в Бронксе и ездила на метро от их квартиры у Конкорса на пляж Рокауэй, где познакомилась с папой еще до того, как у них случилось первое настоящее свидание в театре на Таймз-сквер, куда они ходили посмотреть на Фрэнка Синатру[8] . Говорит, ничего из тех мест не выглядит как прежде, и взгляд у нее, когда она это говорит, делается печальный. Папа принимается над ней подтрунивать, распевая песню о Джо Д. Так вот подбодряет – подтрунивая.