30
Мама сегодня пыталась уговорить Томми поехать с ней в Бронкс проведать Гиллиган. Надеялась, что ему захочется побыть с матерью, потому как «разве не умер у меня отец, и разве Томми не выглядел самым грустным из всех на поминках и на похоронах, и разве не здорово ли нам с ним немного побыть вместе после этого долгого надрывного лета», но Томми сказал, что у него другие планы – с той девчонкой, с которой он познакомился в баре после службы. Легко угадать, кто поехал вместо него.
По дороге в Бронкс она была не в настроении разговаривать, поэтому мы просто слушали радио. Работала станция «66 Дабью-эн-би-си», и я не знаю, что сегодня случилось с диджеем, но он ставил сплошь самые грустные песни. Одна слезовыжималка за другой, и все такие, что хочется реветь, особенно в день, когда ты едешь в Бронкс к приемной бабушке через несколько дней после того, как похоронили Деда. Мы как раз переезжали мост Трогз-Нек, и диджей поставил песню Джима Кроче про то, как держать время в бутылке и как хочется ему сохранить каждый день, чтобы провести их с этой девушкой[115] , и, конечно, я сразу думаю о том, как хотел бы еще разок посидеть на пожарной лестнице, посмотреть, как Дед курит трубку, и послушать шум стадиона «Янки». Следом включают песню про парня, который больше не влюблен, и про какую-то старую фотографию, что раньше висела на стене, а теперь ее нет, и про то, что большие мальчики не плачут[116] , и мне сразу становится стыдно, что я-то плачу. Потом ставят «Кошку в колыбели»[117] , и тут даже незачем вспоминать что-то там из своей жизни, чтобы разрыдаться, потому что это самая грустная песня на свете в любом случае. Ну то есть не считая самой-пресамой грустной из всех – которая Терри Джекса[118] , про «под солнцем времена», и каждая следующая часть песни печальней предыдущей, а там, где умирает его папа, меня просто добивает, особенно строчка про избыток вина и избыток песен, и тут я думаю о том, что больше никогда не увижу, как Дед с друзьями у себя в кухне уже никогда не споет и не станцует. И тут я понимаю, что занимаюсь тем же, чем занимается все время и мама, – думаю о прошлом и о том, что тогда было лучше, чем сейчас, и меня пугает, что я стану таким же, как она, – все время грустным из-за того, что все меняется. Это уже перебор, и приходится смотреть в окно, чтобы мама не увидела, до чего меня развезло.
– Ты путем? – спрашивает.
Я киваю, но на нее не смотрю.
Подъезжаем к дому, там вокруг сколько-то сгоревших и заброшенных зданий, все заколочены досками, но кто-то нарисовал на досках занавески и цветочные горшочки там, где были окна, и мне от этого тоже становится грустно, сам не знаю почему.