– Я сверчок, скок-поскок на шесток.
Мне это таким уж корявым не показалось, особенно для третьеклассника, но весь класс заржал, и с тех пор Билли зовут Шестком Рейнзом. Раньше он из-за этого ревел, а теперь вроде смирился. А что ему остается, так?
Короче, мне везет. После своего дурацкого стишка никакой пожизненной кличкой я не обзавелся. Зато огреб себе отбитые ноги, одну «синь-сиську» и бабулю, которая уже записала меня в священники.
5
Что-то с мамой происходит. Как в воду опущенная чуть ли не каждый день. Есть обычная грусть, которая накрывает, когда она вспоминает детство и всякое такое, что теперь не то, что раньше, но этим летом вроде как по-другому, и началось оно еще до смерти Деда. Отец говорит, что волноваться не о чем, это просто в ней ирландское.
– Нет у нас таланта к счастью, – говорит он.
Наверное, впервые я заметил ее грусть несколько лет назад, когда перебрался из комнаты, которая у нас с Томми была общая, потому что он стал подростком, и ему понадобилось свое пространство.
Наши старые игрушки, книги и плюшевые звери всё так же лежали на полках комода с тех времен, когда мы были совсем малявками, и мама спрашивала, что́ мы хотим отдать бедным, а что́ ей упаковать «на память». Стоя на стуле, она потянулась к верхней полке, чтобы снять оттуда мягкие игрушки, и вдруг ни с того ни с сего разревелась. Мы с Томми не знали, что сказать, и не сказали ничего. Просто уставились в пол и надеялись, что она перестанет, но она не переставала. Так и стояла на стуле, сжимая в руках плюшевого медвежонка, которого мы называли Бальбоа, и ревела. А потом, наревевшись, заговорила.
– Я не понимаю, куда делись все эти годы.
Мы с Томми снова ничего не сказали. Тогда она слезла со стула, села рядом со мной на кровать и протянула мне Бальбоа.
– Помнишь, когда он у тебя появился? – спросила она.
Я покачал головой, и от этого она опять разревелась. Рассказала, что мы были на пасхальном обеде у Городской Бабули, и Томми швырнул меня через всю комнату, я ударился головой о край стола, и пришлось ехать в больницу зашивать, поэтому у меня и остался этот шрам над правым глазом.
– Ты правда этого не помнишь?
– Нет, – говорю.
– А ты? – спрашивает она у Томми.
– Ну может, – говорит Томми, но взгляда не поднимает.
– Мы с Бабулей бегом несли тебя вниз к машине, и она очень хотела везти тебя через весь город в больницу на углу Флауэр и Пятой авеню, а не в Сент-Клэр, которая была всего в нескольких кварталах, потому что бабушка работала в той, которая на углу Флауэр и Пятой, и мы всю дорогу через Центральный парк цапались, потому что ты истекал кровью у меня на руках и заливал заднее сиденье, а бабушка всё повторяла, чтоб я не волновалась, это всего-то немножко крови. Ты и этого не помнишь?