И вот, на пути от дома под эстакадой железной дороги Лонг-Айленда, мы проезжаем квартал за кварталом пустырей прямо у моря, и единственное, что осталось от тех времен, – пожарные гидранты. Но хорошая новость в том, что домик Свенски на 101-й Прибрежной все еще стоит. Туда мы и едем, и это должно их порадовать.

22

22

Папа велел мне взять с собой любую из новых книг, и я взял «Старика и море». Пытался читать тут как-то раз вечером, но так и не смог втянуться, поэтому очень надеялся, что, когда мы приедем к Свенске, он не станет меня доставать и, может, вообще позабудет, что велел взять книгу, но в ту субботу целый день лил дождь, поэтому на пляж мы не пошли, а Свенска не захотела играть со мной в джин-рамми, как обычно, и спросила у папы, есть ли у меня что-нибудь почитать.

– Ага, у него есть книжка, – говорит он. – А ну-ка, бери ее и садись за чтение.

Наверное, я закатил глаза, и Свенска это заметила.

– Нечего глаза на отца закатывать, юноша, а не то получишь пинка под зад, – говорит Свенска.

Настроение у нее паршивое. Наверное, из-за дождя, но это все равно не повод так рявкать, тем более что я закатил глаза не на нее, а на папу, и даже если папа – ее внук, ему уже не нужна ее защита. Наверняка она поняла, что задела меня, потому что я такое совсем не умею скрывать.

– Лицо кирпичом у тебя ни к черту, – всегда говорит папа, потому что каждый раз, когда расстраиваюсь или смущаюсь, я краснею. В школе это настоящая беда, когда монашки на тебя орут или поднимают на смех за то, что ты не знаешь ответа на какой-нибудь вопрос, а потом еще говорят всему классу, что этот вот не утруждается применять Господом даденные ему мозги. Когда такое случается, я делаюсь красным, как помидор, и всем сразу ясно, что тебе стыдно, и возникает повод доставать тебя на переменке, а дальше глазом моргнуть не успеешь – уже дерешься в столовке, потому как ну что еще делать, когда весь класс ржет над тем, что ты покраснел, как помидор, и приходится лезть в драку, чтобы отстоять свою честь, ну.

В общем, взял я книгу и уселся в облупившееся кресло-качалку, оно у Свенски стояло под окном, однако вместо того, чтобы читать, просто качался туда-сюда и смотрел на дождь.

– Перестань изображать обиженного щеночка, будь добр, – сказал папа, заметив, что я дуюсь.

– Нет. Нет. У него есть на то полное право, – сказала Свенска. – Прости, что сорвалась на тебя, но в дождливые дни у меня болит все до последней косточки, включая и настроение. – После этого она вышла из кухни и села на веранде.

Раньше, если в Рокауэе выдавался дождливый день, когда мы с Томми были маленькие, Свенска обязательно звала нас посидеть с ней на веранде. Мы раскачивались на подвесной скамейке, смотрели, как идет дождь, а она рассказывала байки про любовь всей своей жизни – про чокнутого ее мужа Эдди Фица, который наглядеться не мог лишь на нее одну. Когда Свенска говорит об Эдди, у нее тоже, бывает, появляется этот печальный взгляд, и я соображаю, что скрывать чувства в нашей семье не умеет никто. Наверное, оттуда и мое «лицо кирпичом».