Я ответил, что не хотел бы жить в городе, мне нравится наш дом, наш задний двор, наше крыльцо и наша улица, и, если бы мы переехали, я бы по всему этому скучал.
Она сказала:
– Да ты просто ничего другого не видел. Поэтому я и взяла тебя сегодня в город. Мир большой, и ты должен это понимать. В жизни есть не только улица Мальборо.
Она вновь умолкает, и я отворачиваюсь, делаю вид, будто смотрю на уток. Через несколько минут она встает и берет меня за руку:
– Пойдем. Уже поздно. Не надо нам быть в парке, когда стемнеет.
К счастью, она не пускается рассказывать, каким безопасным парк был, когда она была девочкой, и как можно было пройти от Пятой авеню до Западной Центрального парка без всякого страха, потому что она говорит это каждый раз, когда кто-нибудь заикается о Центральном парке.
На Площади Колумба мы садимся в метро до Пенсильванского вокзала. В поезде она не сдерживается:
– От города этого сердце вдребезги, а? Только что ты на Пятой авеню, смотришь на прекрасное ожерелье в витрине «Тиффани», будто ты какая-нибудь Одри Хепбёрн[93] , а через минуту – уже в исписанном граффити вагоне метро, переступаешь через бедолагу, который спит на картонке.
Что на это ответишь? Не могу я ей сказать, что мне нравятся граффити и куда интереснее сидеть в поезде, разглядывать людей и подслушивать их разговоры, чем смотреть на ожерелья и наблюдать, как чужие дядьки подмигивают и свистят вслед моей маме.
Разумеется, на Пенсильванском вокзале она принялась рассуждать про старый вокзал, который снесли, когда ей было чуть за двадцать, какой он был красивый, как они с подругами с работы приходили в обеденный перерыв протестовать против сноса, как ревели, когда раскачивались чугунные шары, крушившие стены, и как никому не было дела до умельцев, которые резали камень и высекали по мрамору, потому что никто не думает о таких вещах – так же, как никто не думает о ее отце, проезжая по тоннелю Линкольна, и благодаренье за Джеки О., а то и с Центральным вокзалом обошлись бы так же[94] .
Когда мы сели на поезд Лонг-Айлендской железки, я так устал от ходьбы и еще больше – от разговоров о том, как раньше было и до чего ужасно все теперь, что просто хотел подремать, но мама, когда я положил было уже голову на пустое сиденье рядом с нами, не дала мне – мало ли кто сидел здесь до нас, – свернула свое пальто мне вместо подушки, и я уснул у нее на коленях, и в носу у меня витал запах ее духов.
20
Я вернулся в тот вечер домой, и папа сказал, что заходил в мою комнату и прочитал несколько страниц из моих записей – без разрешения.