Сперва, когда мне ее только подарили, эта штука показалась жалкой – ну кому нужна самодельная подушка на день рождения, но чуть погодя, не помню когда, я в нее влюбился. Уж так влюбился, что сплю с ней до сих пор. Мама называет ее моей «утешкой». У Лайнуса из «Чарли Брауна» его одеяло, а у меня – подушка с Человеком-пауком. Но сегодня вечером, сидя на кровати и глядя на Паука, паутину и деньрожденное поздравление, я подумал, что это глуповато – тринадцатилетнему парню, подростку, все еще спать с подушкой-утешкой. Подумал, что пора взрослеть. Пора паковать детские игрушки, детскую подушку и вообще себя детского. Пора собрать все это и отправить на чердак. Я взял из подвала коробку и попрощался с Пауковой подушкой. После убрал с полок остальные детские вещи, включая кубок за поэтический конкурс Католических дочерей Америки, и сложил все в коробку к Пауку.
Понес коробку наверх, на лестнице меня остановила мама.
– Что у тебя в коробке? – спросила она.
– Да кое-что с полок. Надо было освободить место для новых книг.
– Дай посмотрю, от чего ты избавляешься, – сказала она и заглянула внутрь.
Увидев, что там, просто кивает и уходит к себе в комнату.
Наверху, на чердаке, я ставлю коробку в шкаф рядом с коробкой маминых вещей, которые она убрала туда много лет назад. Теперь Паук спит рядом с Бальбоа и остальным моим детством.
32
Завтра первый день школы, а значит, сегодня последний день лета. Самый грустный день в году. Ну, может, в этом году не совсем самый, потому что грустных дней этим летом было много, но все равно – грустный. За завтраком папа заметил, что я понурый.
– Чего такая кислая мина? – спросил он.
Я пожал плечами.
– Знаешь, что ты чувствуешь? Это называется меланхолия, очередное ирландское проклятие, – сказал он. – Спроси у своей матери. – И мама даже засмеялась.
А я не засмеялся, потому что не знал, что значит «меланхолия», и папа отправил меня к толковому словарю. Это значит «глубокая печаль, уныние». Но не это я чувствовал, потому как после смерти Деда я уже знаю, что такое настоящая глубокая печаль, и у меня чувство сейчас другое.
– Просто последний день лета, и, не сомневаюсь, паршивое это дело, но ты же рад, что завтра в школу, а? – спрашивает мама. – Увидишь всех своих прочих друзей, кого с июня не видал? – Я киваю.
– Горько-сладко, – добавляет она. – Одно заканчивается, другое начинается.
Она права. Вот это ближе к тому, что я чувствую. Но я и выражения «горько-сладко» толком не знал, пришлось лезть в словарь и за ним, и оно неплохо описывает мое чувство: что-то приятное, но с примесью боли и сожаления.