С «Донохью» у мамы связано много воспоминаний. В День святого Патрика она обязательно выпивает стаканчик в углу у окна, у самого входа – за своих старых подруг и последние школьные годы.
– Помню, сидели мы с подружками прямо здесь, на этих табуретах, будто это было вчера, – говорит она мне. – Поднимали стаканы и пили за наши большие планы на будущее. А теперь будущее уже здесь, и все пролетело слишком быстро, – добавляет она, и в глазах у нее грусть.
Именно в этом углу бара в прошлый День святого Патрика я впервые понял, что, может быть, мои родители не так уж счастливы вместе. Мама разговаривала с женой другого полицейского, не заметив, что я стою рядом и все слышу.
– Когда он сказал, что наймется в полицию, я, помню, подумала: «Ну вот, прощай, мечта», – сказала мама.
– Какая мечта? – спросила та женщина.
– Что у меня будет жизнь, не похожая на ту, в какой я выросла. Ну знаешь, не сводить концы с концами. Жена госслужащего, от зарплаты до зарплаты.
– Ой, да это не так уж плохо, – сказала женщина.
– Не плохо. Но ведь не о такой жизни мечтает юная девушка, а? – сказала мама.
Я быстро отвернулся и побежал сквозь толпу искать других детей под каким-нибудь столом, где они распивали стибренное с барной стойки пиво. Я сделал глоток, чтобы они не стали надо мной смеяться, а потом еще один, потому что мне было грустно, а все грустные люди, которых я знаю, пьют, особенно в День святого Патрика. И хотя в тот вечер я потягивал выпивку под столом, пьяницей, из-за которого у матери сердце вдребезги, я становиться не собираюсь, но в тот День Патрика мне ее сердце было без разницы.
12
Я сидел в цоколе и слушал какой-то альбом «Роллинг Стоунз», и тут появилась мама с корзиной белья. Постирочная у нас в цоколе, рядом с обогревательным котлом, напротив папиной мастерской. Он называет это мастерской, хотя на самом деле почти ничего в ней не делает. Там просто хранятся все его инструменты, куча жестянок из-под кофе, набитых гайками и болтами, а также его коллекция журналов «Нэшнл Джиогрэфик». У него там книжный шкаф во всю стену, забитый сотнями номеров «Нэшнл Джиогрэфик», с тех времен, когда он даже не был женат. Зачем он их хранит, я не знаю, поскольку старые номера все равно никогда не читает, да и мы с Томми тоже их читать не будем. Хотя у Томми есть несколько экземпляров, которые он прячет в подвале под мойкой, и мне запрещено на них смотреть или рассказывать о них маме с папой, потому что иначе это будет последнее, что я, на хер, сделаю, понял меня, ты, говешка тупая.
Томми держит в мастерской еще и свои гантели со скамьей для жима, а с потолка у него свисает боксерская груша. Когда он колотит в нее, «тра-та-та-та» разносится по всему дому и сводит маму с ума, потому что, во-первых, когда он входит в ритм, это звучит как пулеметная очередь, а во-вторых, когда тренируется, обязательно врубает какую-нибудь музыку, чтоб «накачивало», вроде «Зеппелин» или AC/DC[46] на полную громкость, и мама уже и собственных мыслей не слышит, а до чего же приятно было б, чтоб в выходные тишь да гладь.