* * *

– В квартале этом был я,

зовется так же он;

На миг его покинул,

но с прошлым теперь разлучен;

Здесь вечно все переменчиво,

проспекты привольем манят;

Не завладеешь Нью-Йорком,

он жив будет и без меня.

* * *

Не хочу, чтоб вы подумали, будто с тех пор, как я выиграл в поэтическом конкурсе, я теперь и все стихи помню на память и могу их читать, как папа, эдак от зубов. Мне пришлось сходить в мастерскую в подвале и списать эти строки с обрамленной черно-белой фотографии. Это снимок старого Пенсильванского вокзала с тем самым стихотворением на отпечатке. Если очень хочется увидеть мою маму в слезах, достаточно спросить ее о старом Пенне.

Мы побывали и во всех участках, где работал папа: № 2–4 в Верхнем Уэстсайде, № 6 в Гренич-Уиллидж, № 19 в Истсайде, в новом полицейском управлении возле Ратуши и в старом полицейском управлении, которое из всех старых зданий города мне нравится больше всего. Мы туда пришли, и отец показал нам угловое окно на Сентер-стрит, где раньше был кабинет Теодора Рузвельта, когда тот был комиссаром полиции[41] . Он показал нам заднюю дверь на улице Бакстер, которая вела вниз, в камеры. Рассказывал, как иногда негодяи предпринимали последнюю попытку сбежать, когда их выводили из «падди-фургона»[42] , и ему приходилось гоняться за ними по кварталу. При словах «падди-фургон» он хохотнул и предупредил, чтоб я ни в коем случае не повторял это при Деде Максуини, потому что отец моей мамы на дух не выносил это выражение.

Дед говаривал: «Это противу ирландцев, вот что это такое. “Падди-фургон” – это фургон для падди, так? Именно так – и это противу ирландцев!»

У него был целый список других слов, о которых он говорил, что «ими бросаются в ущерб самим ирландцам. Hooligans, shenanigans, donnybrook и mulligan[43] , к примеру. Не потерплю я никаких противу-ирландских настроений в этом доме, вот как есть».

Дед заканчивал почти каждую фразу чем-нибудь таким – «вот как есть», или «так-то вот», или «вот и весь сказ». Например, когда мы пришли к нему в квартиру и Томми украл бутылку пива, чтобы выпить ее на крыше, он сказал: «Я хочу знать, кто из вас двоих, паршивцев, стащил мою последнюю бутылку “Шефера”[44] , вот и весь сказ».

* * *

Когда мама узнала, что мы были возле школы, где учился папа, она расстроилась, что он не сводил нас и к ее школе.

– Всего-то пройтись несколько кварталов вниз по Лексингтон-авеню было бы не так уж трудно, а? – сказала она.

Поэтому нам пришлось устроить особую вылазку в город и посмотреть и на ее школу – Святого Викентия Феррера[45] , на пересечении Шестьдесят пятой и Лексингтон, в квартале от таверны Донохью, куда мы ходим каждый День святого Патрика после парада, потому что знаем хозяина Майка: бар находится прямо за углом от 19-го участка, где раньше работал папа. «Донохью» – это еще и то самое место, где мама впервые в жизни законно выпила алкоголь после того, как ей и ее одноклассникам исполнилось по восемнадцать, и куда они с ее отцом отправились ужинать после выпускного, чтобы отпраздновать, потому что это всего в нескольких домах от школы, вот так-то, и разве не шикарно было бы зайти и отметить это стаканчиком.