Да, у нас в цоколе есть бар. Это странная особенность нашего района: в цоколе каждого дома встроен бар в стиле таверны. Мистер Форд сказал папе, что, когда мистер Гибсон строил эти дома в 1920-е, царил сухой закон, и мистер Гибсон решил, что людям, которые захотят выпить, придется заниматься этим у себя дома.

Большинство семей своими барами не пользуется, если не считать семьи Луи и моего друга Ти-Мака. Папа Луи мастер на все руки и постоянно переоборудует ванные и кухни, чинит окна и двери, красит потолки и натирает полы, поэтому их цоколь он превратил в немецкий пивной зал – или по крайней мере так он это называет. На самом деле там довольно роскошно, и нас туда никогда не пускают. Папа Ти-Мака работает почтальоном, поэтому у них там всё попроще. Зато семья Ти-Мака постоянно устраивает в цоколе вечеринки, и его старшим братьям разрешают там зависать и выпивать, хотя им всего шестнадцать и семнадцать. Ти-Мак говорит, что нас тоже будут пускать туда выпивать, когда мы перейдем в десятый класс, но, как я уже говорил, я не собираюсь становиться алкашом, который разбивает своей матери сердце вдребезги.

Томми, которому на разбитое сердце нашей матери плевать, просил папу доделать цоколь и привести бар в порядок, чтобы устраивать там пирушки, но папа сказал: «Кому, к чертям, охота пить у себя в цоколе, когда на свете столько хороших баров». Вот поэтому как раз на стойке нашего недоделанного бара я и обнаружил старый проигрыватель Томми, погребенный под какими-то наплечниками и футбольным шлемом.

Я со своими новыми пластинками «Стоунз» и Нила Янга был в подвале и откапывал старый проигрыватель Томми потому, что своего у меня нет, хотя именно его я хочу на тринадцатилетие. Раньше я вообще почти не слушал музыку кроме той, какую родители включали в машине, или той, которую слушала мама по субботам, когда прибиралась, а по субботам ей подавай только Фрэнка. В машине мы обычно слушаем «Дабью-эй-би-си»[50] , а там крутят сплошь текущие хиты. Например, этим летом по радио все время ставят эту грустную песню «Отплываю»[51] , куда бы мы ни ехали. Томми говорит, что она фуфло и нравиться она может только конченым тюфякам, но, если честно, я в нее врубаюсь. И мама тоже. У нас с ней это общее, мы оба любим грустные песни. Но до «Горячих валунов» и «Ржавчины живьем» у меня не было музыки, которая была бы мне по-настоящему дорога. У меня есть транзисторный радиоприемничек, такой, с ремешком на запястье, я его вешаю на спинку кровати, но раньше слушал на нем только матчи «Янки» и «Ник», ну и по вечерам иногда – Джина Шепарда, когда мама выгоняла меня из своей постели. Но тем вечером в подвале прошлым летом все изменилось.