Говоря это, Свенска посмотрела на мою маму. Мама кивнула и улыбнулась, но было видно, что она этого чувства не разделяет.

Мужем Свенски стал парень по имени Эдди Фицджералд, днем он трудился каменотесом, а по ночам играл на барабанах в оркестре при шепталовке[98] . «Шепталовки» – это, чтоб вы знали, подпольные бары и рестораны в 1920-е годы, когда алкоголь был запрещен. Поэтому, если хотелось накидаться, идти надо было туда. Если прикинуть, сколько алкоголя пьет моя семья теперь, стародавняя моя родня, небось, из этих шепталовок не вылезала.

– Можете себе представить? Я прачка, стираю постельное белье будущему папе Пию Двенадцатому, а Эдди Фиц лупит по барабанам в подпольном синюшнике среди танцовщиц и гангстеров, – говорит Свенска.

Я обычно улыбаюсь и смеюсь, будто понимаю, о чем она толкует, хотя на самом деле не понимаю. Иногда я так делаю вместо того, чтобы признаться, что не понял, или задать вопрос, потому что в нашей семье, если скажешь, что чего-то не понимаешь, или промахнешься с вопросом, тебя тут же поднимут на смех, скажут, что ты тупой, как пень, что не применяешь соображалку, которой тебя Боженька наделил, или спросят, не говна ли кусок у тебя вместо мозгов. Поэтому иногда лучше всего просто улыбаться и смеяться.

– Но я любила моего дорогого Эдварда с того самого дня, как увидела его, и до последнего его вздоха, – говорит Свенска. – И хотя что ни вечер окружали его красавицы-плясуньи, а те девицы, скажу я вам, не из дам, рядом с какими охота видеть собственного мужа, – смотрел он на одну меня.

Свенска обожает рассказывать про Эдди Фица, но я меняю тему, потому что мне хочется послушать побольше про особняк и поменьше – про танцовщиц.

– Расскажи, как ты водила моего папу в тот особняк, – попросил я.

– Брала я твоего отца с собой на работу несколько раз. Помнишь? Как я водила тебя на крышу, где мы развешивали и сушили белье? – спросила Свенска у папы.

– Помню, – ответил папа.

– А еще что помнишь? Хоть что-нибудь?

– Не особо. Я был маленький.

– Не помнишь кухню? Как можно не помнить кухню? Мистер О’Рирдон, повар, тебя уж точно помнил. Влетал туда, прямиком к вазе со сладким, съедал больше печенья, чем любой мальчишка на его памяти, запивал огромными стаканами молока. Вообще ничего из этого не помнишь?

– Помню, что через парадную дверь не войдешь. Надо было через боковой переулок с Восемьдесят третьей улицы.

– Вот это ты помнишь? Вечно с обидой за пазухой. «Чего это нельзя через парадную дверь?» – все время бурчал. Потому что мы были прислугой – вот почему, – сказала Свенска.