– Нет, – повторяю я.

Но я слышал эту историю тысячу раз, потому что каждую Пасху мы ездим в город на мессу в церковь Святого Креста на Сорок второй улице, где отец и его брат в детстве служили алтарниками, потом идем на Десятую авеню, где отец вырос, и они с его матерью рассказывают нам все подряд старые байки про то, как сидели на крыльцах и в какие передряги они с братом попадали, и экая жалость, что теперь наш район такой опасный – все эти новоприехавшие выскочки-ирландцы, теперь детям нельзя всю ночь просиживать на крыльце, приходится волноваться насчет того, что могут и ножом пырнуть, и пулю пустить, и отец шутит, что и в ту пору в округе безопасно не было, а разница только в том, что тогда всех негодяев знали в лицо. Но прежде чем отправиться на пасхальный обед, приходится прогуляться по Тридцать восьмой улице и встать напротив старого гаража, и Бабуля расскажет, до чего замечательным человеком был отец ее мужа, мой прадед, Пионер, к нашему сведению, и как он еще юношей принес клятву не быть пьяницей, – «пионером» называют того, кто обещает не пить[12] , – и как он основал собственную транспортную фирму, владел пятью собственными грузовиками и владел даже этим зданием, перед которым мы стоим, но его сын – ее муж, папин отец, мой дед – уж каким оказался разочарованием, алкашом и дураком, что великий человек, Пионер, тот, кого звали Большим, потому что он был высокий, как дом, и сильный, как буйвол, чей отец не умел ни читать, ни писать, когда приехал в эту страну, и тем не менее Большой создал свою собственную транспортную фирму – к нашему сведению, он решил не передавать семейное дело никчемной дряни, своему сыну, а продал ее другу. Затем мы идем в таверну «Веха» на Одиннадцатой авеню, и все рассаживаются у стойки, и мы произносим тост за всех покойников, включая моего деда, пусть и всего минуту назад проклинали его имя, обзывали вошью и шпаной и приговаривали, что уж он-то из-за своего гнусного пьянства меньше всех заслуживал даже части отцовской транспортной фирмы, но Пасха – время прощения, всё поэтому. Наконец возвращаемся в квартиру на Десятой авеню, дом № 441, забираемся по лестнице на пятый этаж, и после того, как пасхальный обед съеден, Бабуля рассказывает нам байку о том, как Томми швырнул меня через всю комнату о стол, и мы поехали в больницу на углу Флауэр и Пятой, а если бы поехали в Сент-Клэр, как хотела твоя мать, шрам был бы куда больше, потому что всем известно: лучшие врачи именно в больнице на углу Флауэр и Пятой.

Я ничего из этого не помню, но, видимо, по дороге домой из больницы я с зашитой бровью все еще был так расстроен и так горько ревел, что, прежде чем ехать через мост на Пятьдесят девятой улице, мы остановились за мороженым на Третьей авеню, а рядом с лавкой мороженого был милейший магазин игрушек, и в витрине сидел этот малютка плюшевый медведь, и я умолял маму купить его, пусть он и был довольно дорогой, и папа не хотел, потому что у ребенка и так есть мягкая игрушка, верно же, зачем ему еще одна, но мама настояла, потому что исключительно этот драгоценный мишка сможет утешить ее малютку Нини. Тогда папа настоял, чтобы медведя назвали Бальбоа, потому что глаз у ребенка смотрелся так, будто он только что отстоял двенадцать раундов с Аполло Кридом[13] , и если уж мне предстоит отстегнуть семь долларов за игрушку, которая ребенку не нужна, то право назвать ее должно быть за мной.