Он смотрел на меня так, как смотрят на самого близкого человека, а я стояла напротив и говорила, чтобы он не возвращался.
До сих пор не понимала, как смогла произнести это вслух, как не сорвалась, не разрыдалась прямо там, не потребовала объяснений. Наверное, в тот момент во мне просто ничего не осталось.
Ни сил, ни здравого смысла, ни желания слушать очередную ложь.
Я видела перед собой мужчину, которого любила, и одновременно думала о женщине, назвавшей себя его женой, о мальчике рядом с ней, о документе, который она держала в руках, и от этой смеси боли, обиды и унижения меня трясло до сих пор.
Самочувствие было отвратительным.
Голова раскалывалась, в висках стучало, тело ломило, а внутри все сжималось так, что временами становилось трудно вдохнуть.
Я прошла в спальню, села на край кровати и закрыла лицо ладонями.
Всё это казалось мне странным, неправильным, слишком резко свалившимся на голову, но сейчас я просто не могла ни о чем думать.
Не могла ни строить догадки, ни разбираться в деталях, ни заново перебирать каждую фразу.
Единственное, что заставляло меня подняться, умыться и хоть немного привести себя в порядок, — необходимость встретить сына из школы.
Даня не должен был прийти домой и увидеть мать в состоянии, в котором я сейчас находилась.
Он и так только привык к мысли, что у него появился отец, только начал называть Сашу папой, только позволил себе к нему привязаться.
Я не имела права вываливать на него свои подозрения, пока сама не понимала, что правда, а что нет.
Я умылась холодной водой, несколько раз провела ладонями по щекам, надеясь, что краснота уйдет, но в зеркале всё равно отражалось опухшее лицо с покрасневшими глазами.
Когда хлопнула входная дверь и в прихожей раздались знакомые шаги, я еще стояла возле зеркала и пыталась натянуть на себя хотя бы подобие нормального выражения.
Не успела.
Даня появился в дверях, бросил на меня один быстрый взгляд и сразу остановился.
Он всегда замечал больше, чем мне хотелось.
Иногда делал вид, что не видит, иногда уходил к себе, если понимал, что я не готова говорить, но сейчас не ушел.
— Мам, ну ты чего ревешь? — спросил он и нахмурился, медленно стягивая с плеча портфель.
Я хотела отмахнуться, сказать, что просто устала или голова разболелась, но сил на новую ложь уже не было.
От его голоса в горле снова встал ком, и я отвернулась, чтобы не расплакаться сильнее.
— Грустно мне, — призналась я, проводя пальцами под глазами и понимая, что скрыть ничего уже не получится.
Даня внимательно посмотрел на меня, затем опустил портфель на пол и несколько секунд молчал.