Вот тут я уже вообще чуть не развалилась.
— Постараюсь, — прошептала я и быстро вышла, пока он не увидел мои глаза.
Глава 24.
* Александр *
Я уехал от ее дома не сразу. Сел в машину, захлопнул дверь, положил руки на руль и несколько минут тупо смотрел перед собой, хотя двор уже давно плыл перед глазами мутным пятном.
У подъезда еще секунду назад стояли Люба и мальчишка.
Данил. Мой сын.
Это слово никак не хотело становиться просто словом.
Оно будто вставало поперек горла, давило, жгло, выворачивало все внутри.
Сын. Одиннадцать лет.
Одиннадцать лет пацан жил где-то рядом, в этом же городе, ходил в школу, тренировался, болел, смеялся, злился, рос, становился похожим на меня, а я ничего не знал.
Ничего. Даже его имени до недавнего времени не знал.
Я смотрел, как он пожал мне руку, серьезный такой, с прямым взглядом, и у меня в груди что-то рвануло так, что я едва не схватил его и не прижал к себе прямо там, посреди двора.
Но нельзя было. Люба стояла рядом вся натянутая, с этим своим лицом “только попробуй”, а мальчишка еще не знал, кто я ему.
Для него я был каким-то Сашей, маминым старым знакомым, мужиком, который помог с машиной.
Не отцом. Не папой. Не тем, кто должен был быть рядом с первого дня. И это слово “должен” било по голове сильнее любой кувалды по наковальне.
Я все-таки завел машину и выехал со двора, но ехал как на злости, на одном упрямстве, потому что внутри уже поднималось такое, что оставаться рядом с Любой было опасно.
Я мог сорваться. Мог начать требовать, давить, говорить лишнее при сыне, а я дал ей слово.
При нем ничего. Без нее ничего. Все через нее.
Только вот в голове у меня уже стоял другой адрес. Мать. Я ехал к ней снова и чувствовал, как пальцы сами сжимаются на руле, как челюсть болит от того, что я стискиваю зубы.
Она знала. Она, мать ее, знала.
Не просто где-то что-то слышала, не просто ошиблась, не просто решила “потом поговорим”.
Она знала, что Любка была беременна. Она знала, что у меня есть ребенок. Она знала, что я живу все эти годы с мыслью, будто меня выкинули из жизни, будто Люба сама ушла, будто я ей стал не нужен.
И молчала.
Смотрела мне в глаза на праздники, на дни рождения, на свои жалкие чаепития, спрашивала, почему я такой злой, почему не женюсь, почему ни с кем не складывается, почему в доме пусто, и молчала.
Вынуждала завести семью и такой плохой опыт был. Плохой опыт, по ее наводке.
Вот это меня добивало больше всего. Не сама ложь даже. А то, что она смотрела, как я живу, и молчала.
К ее дому я подъехал уже в таком состоянии, что охранник во дворе, кажется, даже здороваться передумал.