Холера…
— Что ты тут делаешь?
Валера усмехнулся и отступил в сторону, будто приглашал меня в собственную же квартиру.
— Ну проходи, хозяйка.
Я крепче сжала телефон. Очень хотелось сразу набрать Сашу. Или полицию или всех разом.
Но я стояла и смотрела на мужа, который уже перестал быть мужем в ту секунду, когда я увидела его в той кровати.
— Валера, если Даня дома…
— Нет его дома, не трясись, — перебил он. — Я не к твоему огрызку пришел.
Что?
Он кивнул в квартиру и сказал уже ниже:
— Проходи, Любаня. Разговор есть.
Глава 27.
* Александр *
Я ехал к ней и сам себя за это ненавидел. Потому что нормальный человек на моем месте поехал бы домой, сел бы, налил себе кофе, может, даже водки, и попытался бы хоть как-то уложить в голове то, что узнал за последние дни. Но я уже давно перестал быть нормальным, если дело касалось Любы.
С ней у меня вообще никогда не получалось по-человечески. Сначала любил так, что крышу сносило, потом ненавидел так, что проще было в море уходить, лишь бы не вспоминать, а теперь сидел за рулем, курил одну за другой и ехал к ее дому, потому что не мог иначе.
Перед глазами стоял Даня. Стоял у подъезда, серьезный, с рюкзаком, смотрел на меня как на какого-то знакомого мужика, а я видел свои глаза. Свой взгляд. Свое упрямство. Даже как губы поджал, когда что-то заподозрил, — мое. Одиннадцать лет. Одиннадцать, мать их, лет.
Пока я жил с мыслью, что меня выкинули из жизни, мой сын рос без меня. Учился ходить без меня. Болел без меня. В школу пошел без меня. На тренировки свои бегал без меня.
И я даже имени его не знал. Даже имени, блядь. А сегодня он пожал мне руку и сказал «спасибо», как чужому дяде, который просто помог его матери с машиной. И я с этого момента нормально дышать не мог.
Телефон зазвонил, когда я стоял на красном. Я глянул на экран и стиснул зубы. Виктор Петрович. Мамин ухажер, мать его.
И по совместительству мой начальник, который сначала сам списал меня в отпуск «остыть на суше», а теперь, видимо, решил, что я уже достаточно проветрился.
Он мне и так за последние годы крови попил прилично, а сейчас вообще попал не вовремя. Я ответил, потому что привычка и служба, мать ее, въелась глубже кожи.
— Шарапов, уходишь через неделю.
Я смотрел на этот чертов красный свет и понимал, что если сейчас начну разговаривать по-человечески, то сорвусь еще быстрее.
— Нет, — отчеканил я.
— Что значит нет?
— То и значит.
— Ты в отпуске был достаточно. Корабль будет готов, уйдешь.
— Нет.
— Шарапов, ты давно в себя поверил?
— Пошел нахер, — сказал я и сам услышал, как это прозвучало.