— Мне сказали, что ты не хочешь, чтобы я искал.
— А мне сказали, что у тебя новая жизнь.
Мы оба замолчали.
Вокруг вдруг стало слишком шумно: где-то хлопнула дверь подъезда, проехала машина, на детской площадке скрипнули качели, кто-то из соседей ругнулся у мусорки.
Обычный день. Обычный двор. А у меня прямо у подъезда рушилась вся версия моей жизни, с которой я прожила столько лет. И я не знала, что с этим делать.
Орать? Плакать? Бить его этим пакетом со сгущенкой? Смешно.
— Я хочу его увидеть, — повторил Саша, но уже иначе. — Люб, войди в мое положение.
Я почти рассмеялась, но совершенно без радости.
— В твое положение? Серьезно? А в мое кто-нибудь входил? Когда я с пузом ходила? Когда мне было страшно? Когда я Даньку рожала? Когда он ночью орал, а я сидела на полу рядом с кроваткой и думала, что сейчас сдохну от усталости? Когда он болел? Когда я выбирала, купить себе сапоги, потому что мои порвались, или оплатить ему секцию? Когда я придумывала, что сказать ребенку, почему у него нет папы, нормального папы? В твое положение, Саш?
Саша тяжело выдохнул и приобнял меня за плечо.
— Я не прошу отдать мне сына, — сказал он. — Я прошу увидеть. Пока как знакомый. Как старый знакомый. Представишь меня кем хочешь. Дядей Сашей. Кем угодно. Я не скажу ему ничего без тебя. Ни слова. Только увидеть. Понять… — он запнулся, сжал челюсть, потом договорил: — Увидеть, Люб, какой он.
Вот тут я чуть не сломалась. Именно на этом. “Какой он”. Потому что Даня у меня был замечательный. Упрямый, умный, колючий, добрый, смешной, сильный.
С этими Шараповскими глазами, которые я иногда не выносила просто за то, что они каждый день напоминали мне о прошлом.
И Саша имел право знать, какой он? По крови — да. По жизни — нет. И вот этот разрыв между “да” и “нет” сейчас раздирал меня на куски.
— Он тебя не знает, — повторила я, — И он не маленький. Он все чувствует. Все видит. Он не дурак, Саш. Ты войдешь, он на тебя посмотрит, и я не знаю, что он увидит. Я не знаю, что он спросит. Я не знаю, что я отвечу.
— Скажешь, что я старый знакомый.
— И все?
— Пока да.
— А потом?
— Потом будем думать, — он смотрел мне в глаза, — Вместе. Я не хочу ему навредить. И обухом по голове ребенка ошарашить в мои планы тоже не входит.
В голове орало сразу все: нельзя, нельзя, нельзя.
И рядом другое: а если он имеет право?
А если я сейчас из злости сделаю то же самое, что когда-то сделали с нами — решу за всех?
Господи, как же ненавижу взрослые решения.
Особенно те, где в любом варианте кому-то будет больно.
— Мам! — где-то в конце двора раздался знакомый голос, и я вздрогнула всем телом.