— Я не хотела, чтобы ты разрушил свою судьбу.
— Ты ее разрушила, — сказал я. — Ты. Своими руками. Ты вырвала у меня Любку, сына, нормальную жизнь. И знаешь, что самое поганое? Ты еще сделала так, чтобы я ненавидел ее. Чтобы не искал. Чтобы гордость моя встала поперек горла. Ты прекрасно знала, куда бить. Знала, какой я. Знала, что если мне подсунуть письмо, где она сама отказывается, я не пойду унижаться. Не буду бегать. Не буду просить. Ты знала меня лучше всех и этим воспользовалась.
Она резко поднялась.
— А что мне оставалось? Смотреть, как ты губишь себя рядом с этой девчонкой?
— Я любил ее!
— Любовь проходит.
— У меня не прошла! — крикнул я ей в лицо. — Не прошла, мама. Слышишь? Не прошла. Я сегодня увидел ее и понял, что все эти годы просто себя обманывал. Я думал, что переболел, что выжег, что забыл. А ни хрена. Она стоит у подъезда, вся злая, уставшая, с пакетом в руке, и я опять хочу к ней. Сразу. Как тогда. И рядом стоит мой сын. Мой. С моими глазами. С ее упрямством. И он мне руку жмет как незнакомому мужику. Ты понимаешь, что ты сделала?
Она опустилась обратно на стул, будто ноги отказали.
— Я думала, потом… может быть… когда-нибудь…
— Когда-нибудь? — я выдохнул, и меня даже качнуло от ярости. — Когда ему сколько будет? Двадцать? Тридцать? Когда я помру? Когда ты помрешь? Когда-нибудь она решила. Одиннадцать лет, мама. Одиннадцать лет он рос без меня. Одиннадцать лет Люба одна тащила то, что мы должны были тащить вместе. Она, может, ночами не спала, болела, работала, считала деньги, водила его на тренировки, в школу. А я где был? В море. На службе. С пустотой в башке. С твоим письмом, которого, выходит, могло вообще не быть. Ты хоть понимаешь, что если это письмо не она написала, то ты не просто соврала. Ты нас похоронила живыми.
— Не говори так, — прошептала мать.
— А как говорить? Аккуратно? Чтобы тебе легче было? Нет. Не будет легче. Ты хотела контролировать мою жизнь — получи. Вот она, моя жизнь. Мне тридцать семь. Женат был — развелся. Семьи нет. Дома нет. Счастья нет. Женщины, которую любил, нет рядом. Сын вырос без меня. Зато карьера, да? Зато погоны. Зато тебе было удобно рассказывать знакомым, какой у тебя сын офицер. Поздравляю. Выиграла.
Она плакала уже открыто, плечи дрожали, лицо стало старым, растерянным. И где-то глубоко внутри привычная часть меня дернулась: пожалей, остановись, это же мать. Но я задавил это. Потому что сколько можно? Сколько можно жалеть человека, который не пожалел ни меня, ни Любу, ни ребенка?
— Ты не понимаешь, каково быть матерью, — выдохнула она. — Я хотела защитить тебя.