Я посмотрел на нее и вдруг стало тихо внутри. Не легче. Нет. Просто злость на секунду стала холодной.
— Теперь понимаю, — сказал я. — У меня есть сын.
Она подняла голову.
— Саша…
— И вот я смотрю на него и думаю: если когда-нибудь он полюбит женщину, если у него будет ребенок, если он придет ко мне со своей жизнью, я лучше себе язык откушу, чем полезу решать вместо него. Потому что ребенок — это не вещь, которую можно спрятать в шкаф, пока “не время”. Любовь — не мебель, которую можно переставить, чтобы интерьер лучше смотрелся. Ты сделала не защиту. Ты сделала подлость. Большую, грязную, мерзкую подлость.
Она закрыла лицо руками.
— Я боялась потерять тебя.
— И потеряла, — сказал я.
Она замерла.
Вот эти два слова попали в нее сильнее всего. Я видел. Слезы будто оборвались, лицо вытянулось, губы задрожали.
— Не говори так.
— Говорю. Потому что после этого я не знаю, кто ты мне. Мать? Мать так не делает. Ты забрала у меня сына. У него — отца. У Любы — возможность быть не одной. И все ради чего? Ради своих представлений, кто мне пара? Ради своей гордости? Ради того, чтобы я жил по твоей схеме?
— Я люблю тебя.
— Любовью это не называется.
Она встала из-за стола и пошла ко мне, но я отступил. Первый раз в жизни отступил от собственной матери так, будто от чужого человека. Она остановилась, поняв, и на лице у нее снова появилась паника.
— Саша, сынок…
— Не надо.
— Дай мне все объяснить.
— Объясняй, — сказал я. — Только без слез.Конкретно. Откуда письмо? Кто его написал? Почему ты сказала Любе про беременную женщину? Как эту хуйню прижумала? Кто была на фотографии? И почему я узнаю о сыне только сейчас?
Она молчала.
Вот тут я понял: она не готова говорить правду. Даже теперь. Даже когда все раскрылось. Даже когда я стою перед ней и прошу не как сын, а как человек, которому развалили жизнь. Она все еще считала, что может выбрать, какую часть мне дать, какую оставить себе.
Я кивнул.
— Понятно.
— Нет, подожди…
— Нет. Ты подождала уже одиннадцать лет. Хватит.
Я развернулся к выходу, но у двери остановился. Потому что было еще одно. Самое важное. То, что надо было сказать, чтобы она не вздумала лезть к Любе сама, давить, рыдать, просить встречи с внуком, устраивать свою привычную драму.
— Слушай меня внимательно, — сказал я, не оборачиваясь. — К Любе ты не пойдешь. К Дане тем более. Не позвонишь, не напишешь, не появишься у их дома, у школы, у секции. Если я узнаю, что ты полезла к ним без меня, я сделаю так, что ты вообще их никогда не увидишь. Поняла?
— Он мой внук, — прошептала она.
Я медленно повернулся.