Потому что я знала, что Саша сейчас может сделать такое, что потом уже не отмотать назад. Он офицер. У него служба.
Его и так, кажется, трясло после всего с матерью, после Дани, после этих одиннадцати лет.
А теперь еще я с разбитым лицом у окна.
Господи, да что же я за наказание такое? Почему все, кто оказывается рядом со мной, в итоге попадают в эту мясорубку?
— С вами все в порядке? — рядом оказался полицейский, молодой, темноволосый, с блокнотом в руке. Он смотрел на мое лицо, на кровь, на руку, которой я держалась за подоконник. — Женщина, слышите меня? Скорая нужна?
Я хотела ответить, что да, слышу, что все нормально, что только сына надо вывести, что Шарапова не трогайте, он защищал, что Валеру заберите к чертовой матери, но слова застряли. Я открыла рот и выдохнула какой-то обрывок. Голова кружилась сильнее.
Комната дернулась, и полицейский шагнул ближе, будто готовился меня подхватить.
А я вдруг увидела, как Сашу начинают уводить к выходу.
Один держал его за локоть, второй шел рядом, контролировал, чтобы он снова не рванул к Валере. И вот тут меня прорвало.
— Саша! — выкрикнула я, сама испугавшись своего голоса. — Саша, он не виноват!
Шарапов сразу повернул голову. В одно мгновение. Будто только мой голос мог прорезать весь этот шум. Увидел меня, дернулся вперед, но его тут же удержали.
— Люб! — рявкнул он. — Сядь! Не стой!
И снова повернулся к Валере, который уже пытался подняться на локоть под руками полицейского.
— А тебе крышка, понял?! Ты за это ответишь, тварь! Я тебя из-под земли достану! Я тебя достану!
— Хватит! — рявкнул один из сотрудников. — Успокойтесь!
— Он ее ударил! — Саша дернулся так, что полицейскому пришлось навалиться плечом. — Ударил!
— Разберемся.
— Да что вы разберетесь?! — он орал уже на них, но взгляд все равно возвращался ко мне. — Люб, Даню уведи! Слышишь? Уведи его!
Я повернулась к кухне и наконец увидела сына. Даня стоял в дверном проеме, с телефоном в руке, бледный, растерянный, глаза огромные.
Он смотрел то на меня, то на Сашу, то на Валеру, которого уже поднимали с пола. И в этом детском лице было столько ужаса, что мне стало уже не до себя.
Ни до губы, ни до крови, ни до полиции, ни до того, что Сашу могут увезти.
Мой ребенок видел все это.
Мой сын, которого я всю жизнь пыталась защитить от грязи, стоял посреди кухни и смотрел, как взрослые мужчины орут, дерутся, как его мать стоит с разбитым лицом.
Я шагнула к нему, но меня повело в сторону. Полицейский тут же взял меня под локоть.
— Сядьте, пожалуйста. Вам нехорошо.
— Не надо скорую, — сказала я слишком быстро. — Не надо. Я сейчас умоюсь. Все нормально.