Држал меня возле себя, шипел что-то про службу, репутацию, рапорт, про то, что я совсем башку потерял, а я слышал через раз. Мне было плевать.
На рапорт, на корабль, на его звезды, на все их бумажки. В голове стояла только одна мысль: я приехал вовремя. В этот раз приехал вовремя.
И если за это теперь придется выслушивать начальника, пусть хоть охрипнет.
Я бы снова сделал то же самое.
Мы уже почти дошли до конца коридора, когда я обернулся. Просто дернуло. Я искал глазами Любу. Она стояла чуть дальше, напротив моей матери.
Мать в своем пальто, с этим лицом страдающей святой, рядом с ней какой-то сотрудник, еще женщина за стойкой смотрит, Даня сидит на лавке у двери, ссутулившись, и держит рюкзак на коленях. Я даже не сразу понял, что происходит.
Мать что-то сказала Любе. Я не расслышал слов, но увидел Любину спину, ее плечи, то, как она замерла на секунду.
А потом она развернулась и дала моей матери пощечину.
Звонко. На весь коридор.
Так, что даже Виктор Петрович осекся на полуслове.
Я остановился.
Просто встал, как вкопанный, и пару секунд смотрел, не веря глазам.
Люба… моя Любаня, с разбитой губой, с лицом после удара этого урода, стояла перед женщиной, которая украла у нас одиннадцать лет, и дала ей пощечину. Один удар ладонью.
И в этом ударе было все, что она, видимо, держала в себе с того самого дня, когда мать сказала ей про мою “другую” и похоронила нас обоих живыми.
Мать схватилась за щеку, раскрыла рот, будто хотела что-то сказать, но Люба уже не слушала. Она развернулась и пошла по коридору к выходу. Не побежала, не стала объясняться, не начала оправдываться перед полицейскими. Просто пошла.
Прямая, бледная, с этой ватой у носа, с распухшей губой, но такая, что у меня внутри все сжалось. На секунду она подняла глаза на меня. Только один взгляд.
И я в нем увидел столько боли, что мне захотелось вырваться из рук Виктора Петровича и пойти к ней. Просто подойти. Забрать ее оттуда, посадить рядом с Даней, закрыть собой от моей матери, от Валеры, от полиции, от всего этого проклятого коридора. Но она отвела взгляд и села на лавку рядом с сыном, прямо у двери.
Даня сразу подвинулся к ней, она положила ладонь ему на затылок, притянула ближе, и меня этим добило окончательно.
Блять. Сука. Что мать ей опять сказала?
Что можно было сказать женщине после всего, чтобы та, избитая, уставшая, с ребенком рядом, не выдержала и ударила? Я головой понимал, что мать заслужила.
Заслужила еще тогда, одиннадцать лет назад. Но видеть это было так неожиданно, так по живому, что я вообще перестал слушать, что твердит мне начальник.