— В середине апреля ещё дороги не просохнут, — начал было привычно отбиваться я, но меня перебил князь Пожарский.
— Довольно войску мешкать, — заявил он. — Уже и те воеводы да головы, что за тебя горой стояли начали сомневаться. Думают, боишься ты свеев, потому и мешкаешь.
Наверное, я и в самом деле боялся их. Как прежде боялся польское войско с его непобедимыми, как казалось до Клушина, крылатыми гусарами. Слишком уж хорошо помню, как умеют шведы и наёмники сражаться. Они отлично показали себя против тех же поляков что когда я на службе у царя Василия был, что после, когда сам сделался великим князем литовским. Может, и прав в чём-то Пожарский, боюсь я их, потому и мешкаю.
— До Пасхи Святой, — заверил меня Савва, — я народ удержу, потому как воевать в Великий пост, грех, коли можно того избежать. Но на Пасху уж, воевода, изволь выступить из Нижнего Новгорода.
Если предупреждения князя Пожарского я ещё мог пускай и не пропустить мимо ушей, но лишь прислушаться к ним и сделать по-своему, то с протопопом Саввой и келарем Авраамием, спорить возможности не имел. Во многом благодаря им ополчение было собрано в том виде, в каком оно существовало сейчас, и не было у меня более верных сторонников нежели они. Так что если Авраамий с Саввой отвернутся от меня, решат, что я струсил и буду до самого лета с выступлением тянуть, тогда мне точно в больших воеводах не удержаться. Пускай и не нравится мне это решение, но лишь так можно нестроение в войске прекратить или хотя бы ослабить настолько, что оно станет управляемым. А ведь сейчас я прямо-таки чувствовал, что теряю поводья этой безумной тройки, что вскоре рванётся по Руси, и что она ей принесёт, зависит от меня. Это я понимал твёрдо, и это меня страшило куда сильнее шведов с их сильной пехотой и королём, прозванным Молодым львом.
[1] 31 мая
Глава семнадцатая Торопливая война
Все спешили, гнали коней, понимая, если не управиться до начала весны, до таяния снегов, то войны никакой не будет. Даже в этом суровом северном краю, где снега тают позже. И тут у лёгкого на ногу войска самозванца, возглавляемого Трубецким и Заруцким было преимущество. Большую часть его составляли конные казаки, и донцы, пришедшие из-под самого Воронежа, снова последовав за атаманом Заруцким, местные городовые казаки, не слишком уступавшие им в этом. Они забрасывали городовую службу, садились на коней, каких смогли добыть себе, а как добыли, не важно, никто в войске царя Дмитрия о том никого не спрашивал, есть конь и хорошо, да и ехали отрядами или по одиночке к Ивангороду, обходя те острожки, где стояли верные псковскому правительству, предавшемуся свейскому королю, силы. Но не одни только казаки были в войске самозванца, которого всё реже звали вором, и всё чаще именовали царём. Стрельцы Трубецкого никак не могли поспеть за лёгкими казачьими отрядами, тем более что везли с собой целый гуляй-город, без него воевать свеев в поле они отказывались.