— А как с Ворёнком-то быть? — спросил у меня князь Литвинов-Мосальский, когда судьба Марины Мнишек была решена и она отправилась на вечное своё заточение. — Жить ему на свете божием нельзя, опасен слишком.
— Так помер он, Василий Федорыч, — ответил я. — Зима ведь, а мальчонка мал совсем, вот подцепил горячку дорогой да и помер от неё. Поручи дьякам отыскать подходящего да и похоронить как Ивашку-ворёнка.
— Больно добр ты, Михаил Васильич, — покачал головой Мосальский, однако и ему явно не по душе было убивать малолетнего, пускай и очень опасного ребёнка.
Пускай князь и был плоть от плоти этого сурового века, однако убивать детей, даже столь опасных, и ему не так просто. Ну да и я не хочу брать такой грех на душу, осталось только решить, как быть с ним теперь.
* * *
Я поймал себя на том, что то и дело бросаю взгляд в сторону стоявших в окружении знатных женщин, боярских и княжеских жён и матерей, Александру с мамой. Однако надолго задержать на них внимание на мог, нужно следить за поручением, ведь по его окончании архимандрит Варлаам подаст мне шапку Мономаха. Правда, это не будет концом его поучения, придётся и в Мономаховой шапке со скипетром и державой в руках выслушивать его дальше.
Но вон архимандрит замолчал и сам поднял шапку Мономаха, передав её мне. Как ни тяжела она в присказке, а я её веса почти не почувствовал, ни в руках, ни на голове. В тот момент, когда сам возложил её себе на чело ни Пожарский ни Шеин меня под руки не поддерживал.
— Прийми от Бога вданное ти скипетро, правити хоругви великаго Царства Росийскаго, — произнёс архимандрит, принимая у митрополита Василия скипетр и передавая его мне, а после точно также подав мне державу.
Вот их вес я почувствовал, но снова помогли Шеин с Пожарским, поддерживавшие мне руки.
— И тогда, о благочестивый и боговенчанный царь! И сам услышишь сладкий голос небесного царя и Бога: благой мой раб добрый и верный Российский царь Михаил! — продолжил поучение архимандрит Варлаам. — И тогда боговенчанный царь! Соответственно своим царским подвигам и трудам, примешь от Бога мзду сторицею и начнешь царствовать со Христом в небесном царствии с ангелами и со всеми святыми, славить Бога в Троице воспеваемого и веселиться с ними в бесконечные веки. С тобою боговенчаным и православным царем, и мы получим царствие небесное благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с ним же Отцу и Святому Духу, честь и поклонение ныне и присно и во веки веков, аминь.
После этих слов я обернулся к собравшимся в соборе, чтобы все видели моё лицо. Шеин же с Пожарским, отпустив мои руки, взяли два блюда с золотыми монетами и принялись сыпать из мне на голову и плечи. Вот этот душ из весьма увесистых золотых копеек выдержать оказалось сложнее всего. Я стоял под ним, обводя взглядом весь большой придел Успенского собора. Но взор мой то и дело возвращался к маме с Александрой.