Ляпунов подъехал ко мне, как и было условлено. С ним рядом скакали на бахматах пара татарских мурз. Рязанский воевода, которому снова пришлось самому вести людей в бой, скорее всего, намерено сел на самого крупного коня, какого ему смогли найти. Он возвышался над татарскими мурзами, скакавшими на низкорослых лошадках, то и дело поглядывая на них сверху вниз. Тех это, конечно же, злило, однако ничего поделать мурзы не могли.
— Пришло время вам ударить, — высказался я. Отправлять рязанского воеводу и татарских мурз в рейд просто прислав к ним завоеводчика, было бы натуральным оскорблением. Ляпунов, быть может, ещё и проглотил бы его, а вот татары — точно нет. С ними всегда нужно беседовать лично, иначе отдать приказ не выйдет, они его просто проигнорируют. — Собирайтесь всей силой, как ни есть, и идите по дальнему краю, чтоб враг не заметил. Разбейте охрану их стана, и весь королевский обоз ваш.
Последние слова я по большей части адресовал именно татарам, потому что услышав их, они прямо в сёдлах заёрзали, глаза их загорелись в предвкушении богатой добычи. Конечно, и рязанцы Ляпунова далеко не ангелы, уж они без трофеев не останутся, однако всё же воюют они не только за наживу. Татарам же до нашего отечества дела нет, им только добра побольше подавай.
— Не за-ради обоза, князь, — ответил Ляпунов и развернул коня, поспешив к своим людям. Татары не отстали от него, их невысокие бахматы легко нагнали воеводского коня и они снова ехали рядом. Уж татары-то точно за-ради обоза отправлялись в рейд.
Ну а я снова приник к окуляру зрительной трубы, стремясь понять, что же сейчас творится на окутанных облаками порохового дыма передовых редутах и между ними. А там творился натуральный ад.
* * *
Испанец Грегорио, которого дворяне звали уважительно Григорием Бахусом, а простые ратники запросто Гришкой Хмельницким, а то и вовсе Хмелем, быстрее остальных выучил русский язык, хотя бы в том объёме, чтоб нормально объясняться с теми, кем командовал. Сам он часто шутил, что всё благодаря выпивке, ведь заплетающимся спьяну языком говорить начинаешь так, что тебя всюду понимают. А уж он-то был в этом знаток каких поискать. Но несмотря на пристрастие к хмельному, урядником оказался отменным, и людей держал крепко. За что его уважали не только солдаты, но другие начальные люди, хотя и завидовали что уж греха таить.
— Стоять смирно, cabrones! — надсаживал глотку он. — Не дёргаться в первой шеренге! Кто оглянется, того сам пристрелю! — И чтобы не быть голословным, он демонстрировал всем заряженный пистолет.