— Не попустил Господь, — широко перекрестился отец Авраамий, — прав был святейший патриарх наш. Спасена Россия.
Всюду, куда я только не глядел, творился форменный разгром. Шведские боевые порядки рассыпались, словно карточный домик. Многие солдаты бросали оружие и бежали. Кавалеристы пришпоривали коней, спеша покинуть поле проигранного боя.
— В стан свой торопятся, — заметил отец Авраамий. Бывший воевода из дворянского рода Палицыных смыслил в военном деле немало и на советах к его словам прислушивались даже опытные военачальники вроде того же Пожарского или Ляпунова, — ан стана-то ужо и нету. То-то им будет радости видеть погоревшую слободу да телеги обоза пограбленные. Одна беда, лови их нехристей теперь по лесам тверским.
— То уже Барятинского забота, — жёстко усмехнулся я.
Раз тверской воевода не захотел в ополчение вступить и воевать был согласен лишь в своей земле, так пускай сам и ловит теперь разбежавшихся шведов с наёмниками. Правда, вряд ли лишённые обоза, не знающие русского шведы и наёмники станут такой уж серьёзной проблемой. Скорее уж словечко шаромыжник[1] появится лет на двести раньше.
«Бысти у Твери сеча велика, — напишет отец Авраамий в своём совместном с архимандритом Дионисием труде „История в память впредъидущим родом, да не забвенна будут благодеяния Божия, иже показа нам Мати Слова Божия, от всей твари благословенная приснодевая Мария; и како соверши обещание свое к преподобному Сергию, еже яко неотступна буду от обители твоея“, — и даровал в тот день Господь победу воинству христьянскому супротив свейского, кое есть воинство адово, ибо Господа забыли ратные люди и начальные люди его, и ко дьяволу Лютеру, Сатанаилу безбожному, обратившеся». Лучше, наверное, о том тяжком и чудовищно длинном дне и не скажешь.
[1]Шаромыжник (простореч. презрит.). То же, что шаромыга. В 1812 году, когда наполеоновское нашествие в Россию потерпело фиаско, множество замерзающих, оборванных и голодных солдат бывшей наполеоновской армии, отбившихся от своих колонн, бродило по русским деревням в поисках еды и милостыни. При этом они обращались к крестьянам «cher ami», то есть «дорогой друг» (произносится как «шер ами»). Это обращение трансформировалось и превратилось в русское пренебрежительное «шаромыжник»
Глава тридцать третья Предательство
Первыми ко мне примчались татарские мурзы. Впереди гарцевали на отличных конях, взятых в разграбленном шведском обозе Собака Еникей-мурза и Булай-мурза. Они теперь поглядывали на остальных сверху вниз, и не только потому, что кони у них были более рослые. Эти двое и богатую добычу взяли, и сабли кровью напоили, и потерь не понесли особых. В общем, есть чем кичиться перед менее удачливыми товарищами.