И все эти недели шли среди воевод и прочих начальных людей ополчения жаркие споры о том, куда же теперь идти. Проблему, что встала перед нами ещё в первую беседу с князем Елецким, и правда, решили сразу же. Причём решение, предложенное Мосальским устроило всех.
— Допрежь того, — поднялся я на первом же заседании Совета, — надобно всем миром приговорить вору псковскому, что царём Димитрием себя ложно именует и сбивает с пути православных, креста не целовать, а того, кто крест ему целовал прежде или будет крест целовать объявить вором, и те города, что верность ему сохранят, почитать воровскими и поступать с ними, как с вражескими. Есть ли те, кто против такого приговора?
Возражений не было, и дьяки записали его слово в слово. Теперь уже никто не посмеет переметнуться к самозванцу, потому что идти против приговора всея земли дураков нет. Это поставит такое жирное, несмываемое пятно на чести всего рода, что родные братья удавят, лишь бы позор с семьи смыть.
Но главный вопрос, ради которого собирался Совет, не был решён ни на первом, ни на втором заседании. Уже пора было передовым отрядам покидать Ярославль, уже служилые татары ездили по дорогам, разведывая обстановку и сталкиваясь с казаками Заруцкого, которых тот ещё до Пасхи распустил в зажитие, чтобы не давали покоя всем городам на пути ополчения да и просто наводили беспорядок, замедляя наше продвижение, а Совет всё судил да рядил, куда войску идти, к Москве или на север, к Новгороду Великому.
— Делагарди сам из Москвы сбежит, — увещевал я, — ежели перед нами Тверь и Торжок ворота откроют. Нету сил у свеев и дальше сидеть в Москве, особенно после Гдова и после того, как король их, Густав Адольф, убрался восвояси.
— Он с новым войском обещал вернуться, — напоминал мне Шереметев, — и ты сам, Михаил, говоришь, войско то будет сильное и с большим нарядом, чтобы города брать.
— Верно, — кивал я, — и пойдёт оно не к Москве, а ко Пскову, а после на Вологду, Холмогоры да Архангельский острог. Не нужна свейскому королю Москва, ему наш север нужен, Псков с Новгородом.
— А как брат его, — напомнил мне Шереметев, — которое бояре в Москве нам в цари прочат? Король свейский-то вроде как за-ради него старается, как брат старшой да опекун.
— Покуда Псков с Новгородом не будут его, Густава Адольфа, — возразил я, — покуда он в той земле крепко не засядет, так что после не выбьешь, так и брата своего не даст боярам. Потому он нам первейший враг, а не сидящий в Москве Делагарди.
— А может ты, князь Михаил, — ехидно заметил в ответ Куракин, — так говоришь, потому что Делагарди тот твой дружок собинный. И потому не желаешь ты противу него воевать.