Честно говоря, мне было немного страшно идти к заточённому в монастыре старцу, которого многие уже почитали за живого святого. Да и я, честно говоря, был в их числе. Атеистом или агностиком, кем я числил себя в прошлой жизни своей, легко быть в двадцать первом веке, в семнадцатом же столетии всё видится совсем иначе. Вроде и люди те же, и страсти их ведут такие же, кого-то великие, кого-то мелочные, но в этом веке все так или иначе оглядываются на Бога, как бы ни верили в него, и в церковь, кирху или костёл куда чаще ходят за чудом нежели по необходимости или же из веяний моды, как это было в моём времени. Даже если и молятся формально, и на исповедь редко ходят, и к причастию не торопятся, а всё же верят по-настоящему, зная где-то внутри, что Господь есть. Как и святые, вроде патриарха Гермогена.
К счастью, со свергнутым царём и братом его мы повстречались после того, как я посетил патриарха, иначе встреча наша могла бы закончиться если не для Василия, то уж для Дмитрия точно весьма плачевно.
Когда служка отворил тяжёлую дверь, ведущую в келью патриарха, я сперва подумал, что мы не застанем Гермогена живым. Было не то чтобы раннее утро, но старец лежал на узкой койке под окошком, более напоминавшим бойницу, откуда на лицо его падал тонкий луч света. Восковая бледность, заострившиеся черты лица, закрытые глаза, — всё говорило о том, что перед нами не живой человек.
— Мощи… — просипел служка за нашими спинами. — Мощи нетленные…
Мы с благоговением вошли в келью, где сразу стало тесно. Не была она рассчитана на двух крепких человек, один из которых ещё и натурально великан. Как ни сутулился, а даже не макушкой, но затылком задевал потолок. Пришедший с нами князь Пожарский остался снаружи, места ему уже не хватило.
— Жив… — услышали мы слабый голос, принадлежать он мог только патриарху. — Жив покуда… Но зовёт меня Господь… Слышу глас трубный…
Патриарх повернул к нам лицо, оно немного ожило, но всё равно смотреть на него было жутковато. Как будто и в самом деле покойник с тобой говорит.
— Ты это, Михаил, — обратился прямо ко мне патриарх. — Почти слеп я уже, но иного такого богатыря нет в Святой Руси. — Голос его окреп, более не напоминая замогильный шёпот. — Сердце моё радуется, что вижу тебя, пускай и мой смертный час. Когда тебя едва Господь не прибрал, я был при тебе, а нынче — ты ко мне пришёл. Дал мне Господь увидеть тебя и возрадоваться.
Видимо, такая долгая тирада исчерпала все силы Гермогена. Он снова уставился в потолок, и только по едва заметному движению груди под рясой можно было понять, что патриарх ещё дышит.