— А если не хочу? — шепчу я, и голос мой наконец ломается, не громко, не драматично, а тихо, на последнем слове, на букве «у», которая дрожит, как пламя свечи на сквозняке, и этого достаточно, этого хватает, потому что мама слышит микротрещины.

— Тогда уходи, пока тебя ещё можно собрать, — говорит она, и голос её — твёрдый, как гранит набережной, по которой она гуляет каждый вечер, как обложка Достоевского на её тумбочке, как те стены, которые она выстроила вокруг себя и за которыми прожила двадцать лет одна, с котом и с книгами, и с гордостью, которая не позволила ей ни разу — ни единого раза — позвонить мужчине, который ушёл, и спросить «почему». — Слышишь меня, Ева? Уходи. Не завтра. Не когда будешь готова. Не когда разберёшься. Сейчас. Потому что женщина, которая остаётся, чтобы разобраться, — остаётся навсегда. Я знаю. Я оставалась. Оба раза.

— Мам…

— Не «мам» мне. Я молчала и смотрела, как ты росла слишком быстро, слишком взрослая, слишком собранная, слишком «я справлюсь сама» — а ты знаешь, откуда это «сама»? От меня. Это я тебя этому научила, потому что мне было некогда быть слабой, потому что после первого мужа нужно было работать и кормить тебя, а после второго — работать и не сойти с ума, и я смотрела на тебя, четырёхлетнюю, которая не плакала, когда отец уехал, которая сказала «ничего, мамочка, я сама», — и думала: какая сильная девочка, какая умница, она справится, — а надо было думать: какая маленькая девочка, ей четыре года, и она уже строит стены, и это я виновата, потому что показала ей, что стены — единственное, что спасает.

Я слышу, как мама делает вдох — длинный, рваный, и с ужасом понимаю, что она плачет, — мама, которая не плакала при мне ни разу, мама, которая держала лицо, когда мир дважды вышибал из-под неё почву, мама, которая убрала записку в ящик и ни разу не произнесла его имя, — плачет, тихо, почти беззвучно, так, как плачут люди, которые разучились это делать и вспомнили заново.

— Мам, не надо, — говорю я, и это рефлекс, привычка, программа, записанная в четырёхлетнем возрасте: мама не должна плакать, мама — крепость, мама — стена, если мама заплачет — значит, мир действительно рухнул и никакие фасады не спасут.

— Надо, — говорит она сквозь слёзы, и голос её звучит злее, чем я слышала когда-либо, — злее, чем когда она отчитывала меня за тройки, злее, чем когда выгоняла подвыпившего соседа, злее, чем когда говорила о мужчинах вообще, — эта злость направлена не на Максима, не на мужчин, не на мир, а на себя, и от этого мне становится так больно, что я впиваюсь ногтями в ладонь и не чувствую боли, потому что внутри — больнее. — Надо. Мне надо. Потому что я никогда не плакала и вырастила дочь, которая тоже не плачет, и теперь эта дочь звонит мне и говорит «хорошо» голосом, от которого у меня останавливается сердце, и я понимаю, что сделала тебя такой, я, своими руками, своим примером, своим идиотским мужеством, которым так гордилась, — а это было не мужество, Ева, это была трусость, потому что плакать — это мужество, а не плакать — это прятаться, и я пряталась тридцать лет, и ты прячешься, и хватит, слышишь, хватит.