Я кладу трубку — не бросаю, не швыряю, а осторожно, как кладут на стол хрупкий предмет, — и сижу у окна, и смотрю на город, и снег идёт крупный, декабрьский, настоящий, тот снег, который падает медленно, лениво, как будто у него впереди вечность, как будто ему некуда торопиться, — и каждая снежинка ложится на подоконник, на крышу, на ветку дерева за окном с той же неизбежностью, с какой мамины слова ложатся на мою грудь, одно за другим, слой за слоем, пока не становится нечем дышать.

Максим за стеной разговаривает по телефону — я слышу его голос, приглушённый, неразборчивый, и смех, чей-то смех, и я не знаю, чей это смех — его? другой? тот, с той стороны провода? — потому что я больше не умею различать его смех от чужого, его голос от маски, его правду от вранья, и этот звук — голос мужа за стеной, привычный, домашний, воскресный — звучит так, будто доносится из другой квартиры, из другого города, из другой жизни, которая закончилась три недели назад, когда экран его телефона вспыхнул от случайного касания моего пальца.

Мама права.

Она права так, как бывают правы только люди, которые заплатили за эту правоту всем — молодостью, любовью, двумя браками, двадцатью годами одиночества, запиской в ящике комода и котом по имени Бродский, — она права, и я знаю это не головой, а тем местом внутри, где три недели назад была выжженная земля, а потом проросло что-то с шипами, а потом появилась трещина, через которую стало видно небо, — тем местом, которое сейчас горит, горит от её слов, от её слёз, от её «хватит, слышишь, хватит».

Я встаю и иду в ванную. Медленно. Не торопясь. Как человек, который принял решение и которому некуда больше спешить. Закрываю дверь на щеколду — маленький поворот, щелчок, и между мной и остальным миром — дверь, замок, тишина. Сажусь на край ванны — холодный, белый, гладкий, — и упираюсь ладонями в колени, и смотрю на кафельный пол, на плитку, которую мы выбирали с Максимом четыре года назад в строительном магазине, споря об оттенках белого, — «слоновая кость» или «молочный», — и он говорил «да какая разница, Ев, белый — это белый», а я говорила «разница огромная, ты просто не видишь», — и он не видел, и я не видела, мы оба не видели того, что нужно было видеть, мы оба слепли от собственной привычки друг к другу, от собственной уверенности, от собственного «у нас всё хорошо», произносимого так часто, что оно превратилось в мантру, в заклинание, в стену, за которой можно не смотреть правде в глаза.

И я наконец плачу.

Я плачу так, как плачут люди, которые не плакали три недели и у которых прорвало плотину: лицо мокрое, нос заложен, рот открыт, и звуки, которые я издаю, не похожи на плач, они похожи на что-то животное, первобытное, на вой, на скулёж, на крик новорождённого, который впервые вдохнул воздух и обнаружил, что воздух — это больно. Слёзы текут по щекам, по подбородку, по шее, капают на колени, на футболку Максима, серую, растянутую, которую я ношу по привычке, по инерции, по той дурацкой сентиментальности, от которой невозможно избавиться, даже когда знаешь, что человек, которому она принадлежит, предал тебя так глубоко, что дна не видно.