«Да, кажется, одна едва заметно, но потеряла прозрачность. Видимо, это была та пробирка, что была в углу контейнера, и ей солнца попадало меньше, чем остальным».
На всякий случай после этого он просмотрел все остальные пробирки с реликтом, но четыре из пяти были в порядке. Он снимает с пробирок крышки, так как прекрасно помнит слова пророка: первожизни нужен азот.
«Пусть она хоть чуть вздохнёт».
Ставит пробирки в блок, блок разворачивает к заходящему солнцу; первожизнь «дышит» азотом, Михаил Толстых, бывший Андрей Горохов, просто глядит на закат. Скоро он снова закроет эти маленькие ёмкости. День сегодня был не очень жаркий, но заряд всё равно придёт. До него реликт может постоять открытым. Это где-то минут сорок-пятьдесят.
Когда пришло время, он закрыл пробирки, упаковал их обратно в контейнер, спрятал его под штормовку, подвязал кепку и стал ждать заряда.
Андрей Николаевич решил не слезать с камня, когда начала опускаться ночь. Пауки не очень любят камни, да и клещи тоже. А места, чтобы выспаться, тут было предостаточно. У камня была один минус, твердовато спать, но лучше спать на твёрдом и горячем камне, чем на мягком песке с пауками. Он поужинал, положил себе под руку обрез и заснул, привалившись на рюкзак… Быстро и крепко. Тем не менее, спал он очень чутко и сразу почувствовал лёгкие прикосновения к себе. Приоткрыл глаза: пусть это будет саранча, она может укусить, но не так уж и сильно. Но это оказался крупный и упитанный геккон сантиметров двадцать пять длиной. Он быстро прополз по обмоткам бывшего оперуполномоченного почти до колена и… липким языком молниеносно ухватил большого клопа. Жареные гекконы — вкусные. Но на этот раз Горохов, конечно, не будет его трогать. Бывший оперуполномоченный поглядел по сторонам, затем на небо, усыпанное звёздами. Стояла безветренная ночь. Месяц сиял в небе. А в воздухе висел шум от крыльев десятков тысяч насекомых. Горохов ещё раз удивляется тому, как хорошо он сейчас всё видит. Андрей Николаевич не шевелится, и геккон не уходит с его ноги, замер и как будто ждёт следующего клопа, в лунном свете поблёскивает его красивая кожа.
«А у меня глаза твоих больших родственников, дружок».
Горохов смотрит со своего камня: он всё отлично видит на десятки метров вокруг: объевшегося козодоя, усевшегося на старый куст колючки невдалеке, а ещё саранчу, шуршащую в воздухе, редкого мотылька, ищущего падаль, видит ещё одного геккона, выглядывающего из щели рядом с его рюкзаком. Андрей Николаевич не мог вспомнить такой ночи, когда чувствовал себя в степи так спокойно. Он был так безмятежен, как будто лежал в своей постели у себя дома, и наслаждался видом. Горохов не был до конца уверен, но полагал, что он стал видеть ещё лучше, чем в прошлые ночи во время стрельб. Может, сейчас было светлее, но… ему казалось, что всё-таки у него стало выше восприятие ночной картинки. Он снова глядит на геккона, что с одной его ноги перелезает на другую. Бывший оперуполномоченный даже может разглядеть его чёрные коготки.