— Ой, да не волнуйся ты, Артёмка, — она вся цветёт от предвкушения. — Это за счёт заведения.
* * *
Ему удалось как следует помыться, вода была отличная — оказывается, тут в горах имелся небольшой ручей с чистейшей водой, вот потому здесь и появился посёлок. Настя, выпив водки, усталая лежала на кровати, закатив глаза, вся в складках и с большим животом; тем не менее он отважился на два «подхода к снаряду». И надо признаться, ему было всё равно, как велик у неё живот и что бельё постельное давно бабёнка не меняла, оно всё было в подозрительных пятнах. В общем, ничего не могло его остановить, раз деньги уплачены. А ещё гормоны бушевали в нём, как в подростке. А женщина есть женщина, пусть даже это и не Элла или его жена Наталья. А мимоходом, в перерывах между приступами страсти, он умудрился выяснить у Настасьи, что рация тут, в посёлке, только одна. Горохов даже взглянул на неё, аппарат находился в соседней со спальней буфетчицы комнате, мигал зелёным индикатором, работая на приём.
«Ну и славно, — решил для себя он. — Полтинник отдал не зря».
Он присел рядом с нею на кровать после помывки, стал одеваться.
— Артёмушка, — она с ним теперь ласкова. Её пухлая рука гладит его по боку. — Что же ты даже очки не снял ни разу?
«Очки».
Тут Горохов снова подумал о том, что эти очки — и теперь, кажется, навсегда — станут его «особой приметой». В ориентировках на подозрительного высокого и худощавого мужчину тридцати-тридцати пяти лет так и будут писать: «Не снимает очки даже в помещениях со слабым освещением».
С этим нужно было что-то решать. Нужно было как-то приучать себя находиться в помещениях без очков.
— Хотела хоть раз в твои глаза заглянуть.
«Что-то она расчувствовалась, женщины, что берут деньги за близость, про глаза разговоры не заводят».
— Да ты и свои-то не открывала, — отвечает он и тут же «включает» привычную легенду: — Я глаза немного в степи обжёг. Вот пока и не снимаю.
— Да ты бы сказал свет выключить…
На это он ничего ей не объясняет. А она продолжает:
— Давай хоть выпьем напоследок, — и в голосе толстухи слышится неподдельная женская печаль.
Вот только Андрей Николаевич уже выпил двести граммов за последние пару часов, а как всё закончится тут, он не знает, так что ему уже хватит. И он отказывается:
— Не буду, ехать скоро.
А Настасья вдруг всхлипывает.
«Рыдать, что ли, собралась?».
Но, слава Богу, его избавляет от необходимости успокаивать женщину стук в дверь, а потом и крик:
— Настя! Приезжий у тебя? Пусть выходит, ему Татарина привезли!
«Ну вот и всё».
Он встаёт:
— Мне пора, моя дорогая.